Борис Викторович Савинков Воспоминания террориста

Борис Викторович Савинков (1879-1924) - яркая и неоднозначная фигура русской истории. Его «Воспоминания террориста» - рассказ о том времени, когда он был руководителем Боевой организации эсеров, наводившей ужас на царскую охранку. Впервые издаются в России мемуары Савинкова о событиях Февраля и Октября 1917 года и Гражданской войны - «К делу Корнилова», «Борьба с большевиками», «Русская Народная Добровольческая армия в походе», а также сборник острых публицистических статей «Накануне новой революции», направленный против советской власти. Представлены в однотомнике и политические и деловые письма Савинкова, материалы из его следственного дела.

НА КОНЕ БЛЕДНОМ

За пять месяцев до смерти, в Лубянской тюрьме, Борис Викторович Савинков сам описал свою биографию:

«Родился я в Харькове от отца русского и матери украинки в 1879 г., учился сперва в Варшаве, в гимназии, потом в Петрограде, в университете, а когда меня из него исключили за беспорядки, уехал кончать образование в Германию. Отца моего, судью, после 40-летней службы уволили по 3-му пункту «за революционные убеждения»; мать неоднократно обыскивали и сажали в тюрьму, старшего брата сослали в Сибирь за принадлежность к РСДРП. С детства моим другом был И.П.Каляев , с которым я вместе учился.

Первый раз я был арестован в Варшаве в 1897 г., второй - в Петрограде в 1899-м, в обоих случаях по студенческому делу. В 1899-1900 гг. я работал как с.-д., «плехановец» в группе «Социалист», а также в группе «Рабочее знамя», в 1901 г. был арестован снова и в 1902 г. выслан до приговора в Вологду. Приговора я не дождался, и в 1903 году бежал за границу, в Женеву, где вступил в ПСР (партия социалистов-революционеров. - В.Ч.-Г.) и вошел в ее боевую организацию. Вернувшись нелегально в Россию, я принял участие в убийстве Плеве (15 июля 1904 г.) и потом в убийстве великого князя Сергея Александровича (4 февраля 1905 г.), а также во многих других террористических актах, в том числе в покушении на Дубасова, Дурново, Чухнина, Столыпина, великого князя Владимира Александровича и в нескольких покушениях на Николая II. В 1906 г. по указанию Азефа я был арестован в Севастополе, но накануне казни бежал из тюрьмы с помощью разводящего, члена ПСР В.М.Сулятицкого, повешенного впоследствии по делу об убийстве Лауница. С 1904 г. я неоднократно был членом ЦК ПСР и окончательно эмигрировал в начале 1911 г., когда поселился за границей, сначала в Италии и потом во Франции.

Во время войны я был военным корреспондентом с французского фронта, а после Февральской революции вернулся в Россию. Керенский назначил меня сперва комиссаром VII армии, потом комиссаром Юго-Западного фронта, потом управляющим военным и морским министерством. Во время выступления Корнилова я хотя и сочувствовал так называемой «корниловской программе», однако считал поход на Петроград преступлением,

и в качестве военного генерал-губернатора Петрограда защищал Временное правительство. В начале сентября 1917 г. я был уволен Керенским в отставку и исключен из ПСР, в которой пробыл 14 лет. Исключили меня заочно, по обвинению в участии в корниловском восстании, что было неправдой.

После Октябрьской революции я стал бороться против большевиков. Я, как и многие другие, думал тогда, что большевики разрушают Россию и тем подготавливают возвращение Романовых. Я был в пулковском бою, потом уехал на Дон, откуда вернулся в Москву, где организовал Союз Защиты Родины и Свободы. Союз этот выступил с оружием в руках в Ярославле, Рыбинске и Муроме в июле 1918 г. Когда восстание было подавлено, я пробрался в Казань, занятую тогда чехословаками. Вместе с эсерами я защищал Казань в качестве добровольца. Когда образовалась Уфимская директория, я, не веря в силы эсеров, но и не желая препятствовать им, уехал с поручением от директории за границу. Но по дороге, в Марселе, узнал о перевороте Колчака и признал его власть. Колчак назначил меня представителем Омского правительства в Париже, и я вошел в состав т.н. российской делегации. Членом ее я и оставался до гибели Колчака, а затем, весной 1920 г., уехал в Польшу, где сформировал добровольческую армию. Когда поляки заключили перемирие, армия эта перешла в наступление. Я принял в нем участие добровольцем в конном полку. Вернувшись после неудачного похода вместе с армией в Польшу, я восстановил Союз Защиты Родины и Свободы и в 1921-1923 гг. пытался организовать подпольную борьбу против советской власти. В 1923 г. для меня стало ясно, что белое и зеленое движение разгромлено окончательно. В 1924 г., в августе, я поехал в Россию - прежде всего для того, чтобы взглянуть, что именно происходит в СССР и возможно ли и нужно ли продолжать борьбу. Я был арестован в Минске и судим в Москве 27 и 28 августа. На суде я признал советскую власть, ибо здесь, в России, убедился вполне, что большевиков поддерживает русский народ, то есть русские рабочие и крестьяне. Теперь я сижу в тюрьме.

Кроме революционной и политической деятельности я занимался еще и литературой. Я написал несколько книг: «Конь бледный», «То, чего не было», «Во Франции во время войны», «Конь вороной» и др. Кроме того, я сотрудничал во многих русских и иностранных газетах и журналах.

Б.Савинков

Октябрь 1924 г.

Внутренняя тюрьма».

А вот что написал о Савинкове в своих мемуарах «Бывшее и несбывшееся» хорошо знавший его по общественной деятельности в 1917 году философ и писатель Ф.А.Степун:

«Душа Бориса Викторовича… как и его воинственный язык… лишь извне динамична, но внутренне мертва. Оживал Савинков лишь тогда, когда начинал говорить о смерти… Вся террористическая деятельность Савинкова и вся его кипучая комиссарская работа (на Временное правительство. - В.Ч.-Г.) на фронте были в своей последней метафизической сущности лишь постановками каких-то лично ему, Савинкову, необходимых опытов смерти. Если Савинков был чем-нибудь до конца захвачен в жизни, то лишь постоянным самопогружением в таинственную бездну смерти. «Нет любви, нет мира, нет жизни. Есть только одна смерть». В этих словах Жоржа из «Коня бледного» (главного героя повести - alter ego автора. - В.Ч.-Г.) - весь Савинков, тот подлинный Савинков, которого нет в отчетах с фронта, оправдывающих смерть верою, что не напрасно льется кровь, что смертью созидается цветущее будущее…

Кроме темы смерти, Савинкова глубоко волновала только еще тема художественного творчества. Лишь в разговорах о литературе оживала иной раз его заполненная ставрогинским небытием душа… Савинкова тянуло к перу не поверхностное тщеславие и не писательский зуд, а нечто гораздо более существенное: чтобы не разрушить себя своею нигилистическою метафизикою смерти, он должен был стремиться к ее художественному воплощению. Не даруя смерти жизнь, жить смертью нельзя».

Максим Горький, еще более проницательный, назвал автора «Коня бледного» «палачом, не чуждым лиризма и зараженным карамазовской болезнью».

Свою первую повесть «Конь бледный» уже прошедший кровь и ужас террора двадцатисемилетний Борис Савинков написал вскоре после революционных беспорядков 1905 года в «тяжелом похмелье» от этих событий. На страницы повести Савинков выплеснул все, что было злободневной сущностью его жизни. Апокалипсические слова эпиграфа о «коне бледном» «всадника Смерть», за которым «следует ад», - как бы высвечивают весь путь боевой организации (БО) эсеров и самого Генерала БО, как потом назовут Савинкова.

Все, что вышло из-под пера Савинкова в художественном жанре (а там есть и сборник стихов, изданный в Париже в 1931 году опекавшей его Зинаидой Гиппиус; кстати, это она придумала Савинкову литературный псевдоним В.Ропшин и название его будущего бестселлера - «Конь бледный»), претендует на документальность, автобиографичность, часто соответствуя этой задаче. Но безоговорочно принимать тексты Савинкова на веру нельзя. Хотя бы потому, что Савинков - прирожденный литератор, то есть лицо, склонное к вымыслу. Кроме того, этого феноменального человека называли нередко «профессиональным манипулятором», «артистом авантюры», «игроком-одиночкой», «Гамлетом революции»…

Даже рассказывая о своей семье, Савинков, скажем мягко, не вполне точен и откровенен: отец у него выглядит едва ли не завзятым революционером, а между тем Савинков-старший, судебный чиновник, узнав об аресте сыновей, Александра и Бориса, не перенес такого позора - помешался умом и вскоре умер.

В скобках заметим, что Александр Савинков, сосланный за революционную деятельность в Якутию, покончил с собой.

Так что психологическая, духовная раздвоенность Бориса Савинкова закладывалась уже атмосферой семьи, члены которой были людьми с неустойчивой психикой.

Сыграло значительную роль тут и то, что детство и юность Савинкова прошли в Варшаве - в польской столице, интеллигентские и шляхетские слои которой были всегда оппозиционны Российской империи. Савинков оттого так любил с детства своего земляка Каляева, будущего убийцу великого князя Сергея Александровича, что Янек, как Каляева звали из-за сильного польского акцента, поляк по матери, так же, как Борис, был сыном русского стража порядка - околоточного надзирателя.

И Савинков, и Каляев учились в Варшаве в русской Первой мужской гимназии вместе с будущим главой Польши Ю.Пилсудским и будущим известным следователем по особо важным политическим преступлениям, выдающимся царским и белым контрразведчиком В.Г.Орловым. Но если русский дворянин Орлов и шляхтич Пилсудский не страдали раздвоенностью, двое других однокашников, из разночинцев, выбрали путь «борьбы с великорусским имперским укладом».

Все это, помноженное на психопатичность темперамента, и определило приход Савинкова в «активную» революцию. Хотя начинал он свою деятельность с довольно рутинной - «экономического аспекта» - эсдековской группы пропагандистов - именно за это его сослали в 1901 году в Вологду. Там товарищами Савинкова по ссылке стали: А.Луначарский, в будущем большевистский нарком, П.Щеголев, в будущем крупный литературовед и историк, и А.Ремизов, в будущем известный писатель. Из них один Савинков немедленно примкнул к только что возникшей партии эсеров, звонко провозгласившей себя идейной наследницей народовольцев и прогремевшей несколькими терактами.

В «Воспоминаниях террориста» (1909), которыми открывается этот сборник, читатель объемно познакомится с мироощущением Савинкова в годы его становления и зрелой деятельности в русском терроре. Все это талантливо изображено автором, и потому пересказывать реалии его тогдашней жизни вряд ли стоит. Однако показательна оценка этих мемуаров выдающимися народовольцами. Многое переоценившая в долгом заключении в Шлиссельбургской крепости Вера Фигнер, которой Савинков прочел в 1907 году очерк о Каляеве из еще не опубликованных «Воспоминаний», сказала: это не биография, а прославление террора. Писатель-народник С.Я.Елпатьевский также критически заметил: «…кажется, вот-вот автор подойдет к личности Каляева. Но нет, он так и не подводит читателя к нему». Критические замечания других читателей сводились также к следующему: Савинков, по литераторской привычке, нередко наделяет персонажей «Воспоминаний» собственными чертами - то есть выдает желаемое за действительное.

Скрывшись в 1911 году за границу, Савинков публикует там новый роман «То, чего не было» (1912), также вскрывающий психологические мотивы политического террора. О годах пребывания за границей можно узнать и из двухтомника Савинкова «Во Франции во время войны» (1917). Но эта очерковая книга мало что прибавляет к пониманию душевного состояния ее автора - Савинков журналистски описывает быт тыла и фронта с редкими вкраплениями судеб соотечественников.

Но стоило импульсивному Борису Викторовичу вновь очутиться на родине весной 1917 года, как он, вдохнув полной грудью наэлектризованный бунтом и опасностями воздух, обостренно, объемно увидел многое.

Дальнейший короткий отрезок биографии Савинкова исторически звёзден. В июле 1917 года он назначается товарищем министра, управляющим Военным министерством при министре А.Ф.Керенском. Назначенному в тот же день Верховным главнокомандующим Российской армией генералу Л.Г.Корнилову Савинков заявил, что «если тот когда-либо ополчится на революцию и ее достижения, то встретит его по ту сторону баррикад». 28 июля, выступая перед журналистами, новый управляющий министерства сказал: «Первой задачей моей деятельности по Военному министерству является восстановление в армии железной дисциплины… Необходима самая суровая и действительная борьба с разлагающими армию элементами вроде так называемых большевистских течений и большевиков». В начале августа Савинков непосредственно участвовал в разработке и формулировании программы мероприятий на фронте и в тылу в целях прекращения разрухи, налаживания снабжения армии и дисциплины в ней, милитаризации транспорта и оборонной промышленности по так называемой «Записке» Корнилова.

Большую роль сыграл Савинков как посредник между Керенским и Корниловым в событиях корниловского путча. При взаимном обострении позиций Савинков по прямому телефонному проводу убеждал Корнилова подчиниться Временному правительству и настаивал перед Керенским на необходимости сговориться с генералом. 27 августа в Петрограде было объявлено военное положение, а Савинков назначен военным губернатором столицы и одновременно - исполняющим обязанности командующего войсками Петроградского военного округа с оставлением в должности управляющего Военным министерством. Савинков был против военной диктатуры Корнилова, но в то же время принимал меры, чтобы Петроград не оказался в руках большевиков. Однако из-за двойственной политики Керенского, склонявшегося к более либеральной позиции, Борис Викторович 30 августа подал в отставку и был освобожден от всех должностей.

11 сентября 1917 года на Чрезвычайном совещании представителей казачьих частей, расположенных в Петрограде и его окрестностях, Савинков в своей речи указал, что совершенно согласен с Корниловым в его целях, но разошелся с ним в средствах и плане. На предложение ЦК ПСР явиться для объяснений по корниловскому делу он написал 8 октября в ответном письме: «ЦК ПСР не имеет ныне в моих глазах ни морального, ни политического авторитета», и потому Савинков не считает «для себя возможным давать ЦК «объяснения» о своей политической деятельности». На следующий день постановлением ЦК Савинков был исключен из членов партии эсеров.

Об этих событиях и повествует изданный в 1919 году в Париже очерк «К делу Корнилова» - отклик Савинкова на книгу А.Ф.Керенского «Дело Корнилова». Любопытнейшие свидетельства Савинкова о событиях августа 1917-го весьма авторитетны.

Приход к власти большевиков Савинков позже оценивал так: «Октябрьский переворот не более как захват власти горстью людей, возможный только благодаря слабости и неразумию Керенского». В дни красного восстания он пытался вместе с будущим создателем Белой армии генералом М.В.Алексеевым выручить правительство в Зимнем дворце. Не получилось. Савинков уехал в Гатчину - в казачий отряд генерала П.Н.Краснова, еще верный Временному правительству. 31 октября на военном совете, в споре с Керенским и комиссаром Временного правительства Станкевичем, они с Красновым настаивают на защите Гатчины от большевиков до конца.

После провала наступления на красный Петроград Савинков перебирается на Дон. Свое сотрудничество с Добровольческой армией он объясняет так: «Один бороться я не мог. В эсеров я не верил, потому что видел полную их растерянность, полное их безволие, отсутствие мужества. Кто же боролся? Один Корнилов боролся. И я пошел к Корнилову».

На Дону правил триумвират первого антибольшевистского правительства: генерал Корнилов - генерал Алексеев - Донской атаман генерал Каледин. Триумвирату был придан Гражданский Совет, куда вошли М.Федоров, Г.Трубецкой, П.Струве, П.Милюков, Б.Савинков. В расширенный состав правительства были введены также генералы Деникин, Лукомский и Романовский, но Деникин отказался в нем участвовать из-за присутствия в правительстве Савинкова.

У многих офицеров чесались руки на расправу с Савинковым. Как указал позже один из них, «на Савинкова была устроена правильная охота с целью его убить». Поэтому Борис Викторович с готовностью принял поручение правительства отправиться в Москву для переговоров с рядом антибольшевистских политиков, которым предлагалось войти в Гражданский Совет.

Оказавшись в Москве - с марта 1918 года новой столице Советской России, - Савинков создал там этой же весной самую выдающуюся подпольную организацию того времени - Союз Защиты Родины и Свободы, сумевшую летом поднять антибольшевистские восстания в Ярославле, Рыбинске и Муроме. Штаб-квартира Союза, насчитывавшего около пяти тысяч офицеров, находилась в Москве, а его отделения располагались в тридцати четырех городах, в том числе - в Петрограде, Казани, Калуге, Костроме, Челябинске, Рязани.

В Москве, где в боевых отрядах савинковцев насчитывалось четыреста офицеров, в определенные дни даже устраивались смотры. Члены организации, опознаваемые по знаку на одежде, в назначенное время по одному проходили мимо условленного места. Действовала отличная савинковская конспирация, благодаря которой ни один из руководителей Союза не был арестован, а сам Борис Викторович всегда успевал покинуть явочную квартиру за полчаса до того, как туда врывались чекисты, время от времени получавшие доносы на подпольщиков. Успешность дела была и в том, что рядовые члены Союза не могли знать больше трех-пяти соратников.

И все же восстания в Ярославле, Рыбинские и Муроме окончились неудачей. Главная причина поражения крылась в том, что союзники не исполнили своих обещаний по присылке войск и не поддержали повстанцев. Вынужденный перебраться в Казанскую губернию, Савинков вступает рядовым бойцом в действующий в тылу красных разведывательно-диверсионный отряд полковника В.О.Каппеля.

В сборнике очерков «Борьба с большевиками» Савинков продолжает публицистическую летопись русской революции, ведя отсчет с 25 октября 1917 года. Книга начинается со сцены, где явившийся к автору полковник объявляет, что офицеры Петроградского гарнизона не желают защищать Керенского от большевиков. Эта по сути трагическая нота и становится у Савинкова лейтмотивом повествования. Мы узнаём, как бесславно пала керенщина, как многочисленны были предательства, способствовавшие укреплению власти большевиков, как пробирался Савинков на белый Дон, какое принимал участие в тамошнем правительстве, как создавал свой Союз Защиты Родины и Свободы.

Сборник очерков «Русская Народная Добровольческая армия в походе» согрет отеческим чувством по отношению к рядовым бойцам этой армии, с которыми Савинков шел в бой за великое дело - создание «третьей», народной России.

После того как осенью 1918 года Савинков, уже связавший свой путь с Уфимской директорией, а затем и с «Верховным правителем России» адмиралом Колчаком, назначается руководителем военной миссии во Франции, он плодотворно трудится в зарубежье для интересов белых армий. Он входит в близкие отношения со многими крупными политиками и правительственными чиновниками - Жоржем Клемансо, Ллойд Джорджем, Уинстоном Черчиллем. Благодаря энергии Бориса Викторовича белым армиям почти бесперебойно направляются партии оружия, боеприпасов, продовольствия, обмундирования. Вместе с бывшими императорскими министрами С.Д.Сазоновым, А.П.Извольским и народным социалистом Н.В.Чайковским Савинков входит в состав Политического Совещания, представляющего интересы России при заключении Версальского мирного договора.

С января 1920 года начинается последний значительный этап биографии Савинкова в его неутомимой борьбе против советской власти. В это время он получает приглашение от своего гимназического однокашника, диктатора Польши Ю.Пилсудского обосноваться на родной стороне детства и юности.

Приехав в Варшаву, Савинков вместе с Д.В.Философовым, Н.К.Булановым, В.В.Ульяницким, А.А.Дикгоф-Деренталем, своим младшим братом Виктором, бывшим художником, офицером императорской и белой армий, создает Русский Политический Комитет (РПК). В составлении программы РПК участвовали также Д.С.Мережковский и З.Н.Гиппиус. Идеи РПК, главные из которых: лозунг «За созыв Учредительного собрания!», мелкая частная собственность, самостоятельность Польши и широкая автономия народов бывшей Российской империи, - заинтересованно обсуждались в эмигрантской и зарубежной прессе.

В конце июня 1920 года, накануне решающих польско-большевистских сражений, Савинкову разрешили формирование русских отрядов в местечке Скалмержице и городе Калиш. Отряды собирались из остатков войск Северо-Западной армии генерала Юденича, Партизанского отряда генерала Булак-Балаховича, а также из русских добровольцев на освобожденных поляками от красных территориях.

К тому времени генерал Врангель разделил свою Русскую Армию на две, 1-ю и 2-ю, и направил в Варшаву генерала Махрова - выяснить возможность сотрудничества с Польшей. В ту пору Савинков был в Польше едва ли не самой заметной русской фигурой - он пользовался абсолютным доверием главы Польского государства маршала Пилсудского, - и Махрову удалось добиться согласия последнего на создание в Польше 3-й Русской Армии под командованием генерала Пермикина. Эта армия должна была действовать на правом фланге польских войск, чтобы затем соединиться с крымскими Русскими Армиями Врангеля.

К концу августа разгром большевиков на Польском фронте стал очевиден: около 250 тысяч красноармейцев попали в плен и частично были интернированы в Германии. Остатки советских армий, преследуемые польскими войсками, бежали на восток. 14 сентября генерал Врангель начал отвлекающую операцию, которую планировал завершить ударом на северо-запад - для соединения с поляками или 3-й Русской Армией. Тогда бы белым удалось вырваться из «крымской бутылки».

Вместе с польскими частями против красных воевала и созданная на базе Партизанского отряда Русская Народная Армия генерала С.Н.Булак-Балаховича, которая подчинялась РПК. В начале октября она вместе с 3-й Русской Армией, а также с Украинской армией С.В.Петлюры начала наступление в направлении Черкасс и Мозыря - Речицы - Гомеля. В ее рядах шел и Савинков, позже описавший этот рейд в повести «Конь вороной». Своим осмыслением извечных русских вопросов «что делать?» и «кто виноват?» повесть продолжает проблематику «Окаянных дней» И.А.Бунина. Несмотря на суровость и, очевидно, безнадежность битвы «с большевистским злом», Савинков заканчивает ее мужественно: «Сроков знать не дано. Но встанет родина, - встанет нашей кровью, встанет из народных глубин. Пусть мы «пух». Пусть нас «возносит» ненастье. Мы, слепые и ненавидящие друг друга, покорны одному, несказанному, закону. Да, не мы измерим наш грех. Но и не мы измерим нашу малую жертву…»

12 октября 1920 года, несмотря на посулы белым русским союзникам, поляки заключили с большевиками перемирие. На следующий день Пилсудский вызвал генерала Махрова и предложил ему позаботиться о том, чтобы русские войска до 18 октября покинули польскую территорию: в противном случае они будут разоружены и интернированы. В такой срок эвакуация была неосуществима. Врангель, чьи войска уже втянулись в бои за Днепром для реализации согласованного «польского варианта», узнав об этом, мрачно бросил: «Поляки в своем двуличии остались себе верны».

Савинкову пришлось возглавить Русский Эвакуационный Комитет для материальной помощи интернированным в Польше двадцати тысячам русских солдат и офицеров. В январе следующего года он открывает при РПК Информационное бюро. После чего его разведчики устремляются в РСФСР для сбора военных сведений.

В это же время Савинков приступает и к возрождению разгромленного в 1918 году Союза Защиты Родины и Свободы. На его учредительный съезд, состоявшийся в Варшаве в июне 1921 года, съезжаются пятьдесят делегатов от разных регионов РСФСР и около ста от казачьих, украинских, белорусских и других эмигрантских организаций. В принятой на съезде резолюции участники съезда отмежевались от монархистов, от еще активно действовавшего за рубежом генерала П.Н.Врангеля, а в Приморье - атамана Г.М.Семенова, от сотрудничества с Германией - во имя союза с Францией и Польшей, во имя борьбы за «создание третьей, новой, народной России».

Очень скоро Союз Защиты Родины и Свободы (в названии которого появилось еще и слово «народный») создает в России, на Украине и в Белоруссии мощную резидентуру, налаживает распространение литературы, начинает проводить диверсии. Из остатков армий Булак-Балаховича и Пермикина Савинков организует целую сеть комитетов и партизанских отрядов. Наибольшей известностью пользуется отряд начальника военного штаба Народного Союза полковника С.Э.Павловского, совершавший дерзкие налеты на советскую территорию.

В сборнике статей Савинкова «Накануне новой революции» (они публиковались в савинковской газете «Свобода») подытожен огромный опыт его политической, антисоветской и военной деятельности на 1921 год. В лапидарных, публицистически заточенных как штыки статьях Савинков разворачивает мозаику всевозможных вопросов, на которые надо дать немедленный и четкий ответ. Но наиболее интересна здесь «работа над ошибками» революционного прошлого и прогнозы изощренного политика на будущее. Савинков пророчит для России «третий путь»: «Слышите ли вы погребальный звон для всех «панов», окружавших Колчака, Деникина, Врангеля, для всех заготовленных в Крыму, в Ростове или в Сибири правительств, для всех партий, опирающихся на помещиков-землевладельцев? Я - республиканец. Я всей душой ненавижу романовское наследие. И Республику Русскую я тоже мыслю не иначе как республику крестьянскую… На смену коммуне придет Республика Русская, крестьянская, богатая, сильная и свободная, и избранный ее президент будет хозяином нашей многострадальной и до сих пор погруженной во тьму земли».

В конце октября 1921 года, основываясь на условиях мирного договора с РСФСР, польские власти депортировали из пределов своей страны деятелей РПК - В.В.Савинкова, М.Н.Гнилорыбова, А.А.Дикгофа-Деренталя, А.К.Рудина, В.В.Ульяницкого, А.Г.Мягкова - всего около полутора десятков человек; все они были доставлены к польско-чехословацкой границе. 30 октября выехал в Чехословакию и Б.В.Савинков. Деятельность РПК в Польше была прекращена.

В 1921-1922 годах Савинков много ездит по европейским столицам, общаясь с самыми разными политическими деятелями - от Черчилля до Муссолини. В Англии он увиделся и с советским наркомом внешней торговли Леонидом Красиным. Красин пытается уточнить: на каких условиях такой крупнейший антисоветский лидер, как Савинков, согласится сложить оружие и что взамен ему может предложить советская власть? Условия Савинков выдвинул такие: свободные выборы в Советы, ликвидация ВЧК, право крестьян на землю. Договориться им, конечно, не удалось.

Савинков усиливает террористическую деятельность на Украине и в России. Он вступает в связь с французским Генштабом и осуществляет руководство разведкой за советской делегацией на предстоящей Генуэзской конференции. Действуя под личиной журналиста Гуленко, Савинков сумел войти в доверие к резиденту иностранного отдела ОГПУ в Италии. Одаренный актер и психолог, Гуленко-Савинков так очаровал чекистов, что чуть не попал в состав охраны советской делегации. Разоблачен он был благодаря случайности: чекистам подвернулся под руку документ с его фотографией и настоящей фамилией. Итальянская полиция Савинкова арестовала, но выдать его в СССР итальянские власти отказались.

В последующие два года Генерал БО, заматеревший в сражениях, авторитетный политик и «мастер антисоветского дела», неуклонно совершенствует методы своей террористической и диверсионной деятельности. Он готовится развернуть грандиозную подпольную работу Народного Союза в Центральной России. Он считает необходимым производить постоянные теракты над головкой РКП(б), Совнаркома, ВЦИК, а персонально - уничтожить Калинина, Сталина, Зиновьева, Рыкова, Раковского и др.

В европейском Русском Зарубежье не генерал Деникин, отошедший от активных дел, не генерал Врангель, реорганизовавший части своей Русской Армии в Русский Обще-Воинский Союз, острейше занимают недавно созданный Контрреволюционный отдел ОГПУ, а именно Савинков, «великий и ужасный», как его до сих пор не случайно называют.

И вот на самом пике ненависти и хитроумия талантливой молодежи КРО, которую курируют непосредственно Дзержинский и Менжинский, рождается великолепная по замыслу операция - знаменитый «Синдикат-2».

Однако и до сих пор неясно, что все-таки обеспечило поимку террориста номер один: виртуозная, разыгранная, как в шахматах, многоходовка - или все же элементарное предательство?

Первой супругой Савинкова была дочь крупного русского писателя Глеба Успенского. Потом Генерал БО женился на вдове своего казненного товарища по террору Льва Зильберберга. Последняя его привязанность - Любовь Ефимовна Дикгоф-Деренталь, жена давнего савинковского друга Александра Аркадьевича Дикгоф-Деренталя. Еще студентом-медиком Дикгоф-Деренталь вошел в группу эсеров, расправившуюся с провокатором - священником Г.Гапоном; позже, во Франции, он был корреспондентом «Русских ведомостей», а во время Гражданской войны стал самым близким помощником Савинкова, начиная с подготовки ярославского восстания.

С 1919 года Любовь Ефимовна, формально не порывая с мужем, открыто жила с Савинковым.

Настоящее ее имя было Эмма. Она родилась в Париже в семье француза-врача Сторэ, училась на литературном факультете Сорбонны. Ее мать, Минна Ивановна, после смерти Сторэ вышла замуж за одесского частного поверенного Ефима Карловича Броуда, проигравшего казенные деньги и скрывшегося в Париж, - его отчество и взяла потом Эмма, ставшая в России Любовью. В 1912 году она вышла замуж за А.А.Дикгоф-Деренталя.

Именно о Дикгоф-Деренталях как о предателях Савинкова пишет в своей книге «Секретное досье» (Лондон, 1932) его гимназический однокашник В.Г.Орлов, ас агентурного дела, сподвижник знаменитого разоблачителя провокаторов В.Л.Бурцева: «Два лучших друга Савинкова, которые много лет тайно состояли на службе ОГПУ, обманом заманили его на советскую территорию».

Сотрудник савинковской газеты «За свободу» М.П.Арцыбашев, автор нашумевшего в свое время романа «Санин», встречавшийся с Савинковым как раз перед его поездкой в СССР, также был склонен утверждать, что в аресте Савинкова супруги Дикгоф-Дерентали сыграли подлую роль - особенно досталось от него Любови Ефимовне. То же повторил в печати и друг Савинкова К.М.Вендзягольский. «Преступлением» со стороны белой общественности называл нераскрытость «провокации, жертвою которой стал Савинков», В.Л.Бурцев.

Операция по поимке Савинкова считается классикой в истории ВЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ: якобы агентуре чекистов и перевербованным соратникам Савинкова удалось гениально разыграть перед ним спектакль и убедить опытнейшего конспиратора в том, что в СССР существует подпольная террористическая организация. Якобы ее-то эмиссары уговорили Бориса Викторовича вернуться в Россию - чтобы возглавить общую борьбу. Это - или все же главным образом настояния Дикгоф-Деренталей сыграли тут свою роль, когда в ночь на 16 августа 1924 года Савинков - вместе с Александром Аркадьевичем и Любовью Ефимовной - перешел советско-польскую границу и был арестован?

Судьбы Л.Е. и А.А. Дикгоф-Деренталей показывают, что чекисты долго пытались сберечь этих самых выдающихся белогвардейцев-савинковцев. Александр Аркадьевич содержался во внутренней тюрьме ОГПУ лишь до 27 мая 1925 года, а уже в ноябре был принят в гражданство СССР. Потом работал в нашпигованном людьми ОГПУ Всесоюзном обществе культурных связей с заграницей. Стал преуспевающим литератором, написав либретто популярных оперетт «Фиалка Монмартра», «Сорочинская ярмарка», «Чарито» и других. В 1936 году он был арестован уже как «социально опасный элемент», пять лет отсидел в ГУЛАГе, а в 1939-м его все же расстреляли. Реабилитировали только в 1997-м.

Любови Ефимовне было позволено ночевать с Савинковым на Лубянке до конца апреля 1925 года, ей даже не предъявили официального обвинения - хотя бы за нелегальный переход границы. Выйдя из тюрьмы, она сразу же получила амнистию и советское гражданство. После гибели Савинкова на Лубянке она, «по согласованию с ОГПУ» (о чем есть свидетельство), написала сестре Савинкова В.В.Мягковой в Прагу о «самоубийстве» ее брата. Работала Л.Е.Дикгоф-Деренталь во французской редакции Внешторгиздата, куда брали, конечно, людей, проверенных органами. Но в 1936 году, в один день с супругом, она вновь была арестована и отсидела в Севвостлаге бухты Нагаево до 1943 года. Потом жила на поселении в Магадане, а в 1960 году ей позволили переехать в Мариуполь, где она и умерла. Реабилитировали ее, как и мужа, в 1997-м.

Следствие по грандиозному аресту самого энергичного вождя диверсантов и террористов было завершено в рекордно короткие сроки. Уже 29 августа 1924 года Савинкову вынесен приговор.

В чистосердечное раскаяние и признание Борисом Викторовичем советской власти трудно поверить. Но Савинков громогласно заявляет об этом, и казнь ему заменяют десятилетним сроком заключения. После чего Борис Викторович комфортно сидит в камере - с коврами, красивой мебелью и любовницей; посещает с приставленными к нему чекистами рестораны, театры, гуляет в парках, бывает у чекистов дома; получает гонорары за написанные в тюрьме произведения, публикующиеся в советской периодике; в письмах за границу уговаривает друзей-эмигрантов прекратить борьбу. Что это? Братание великого антисоветчика с красными? Или - всего лишь ловкая игра? Об этом мы никогда не узнаем.

13 мая 1925 года в «Правде» появляется сообщение: Борис Савинков покончил с собой, выбросившись из окна на Лубянке.

Но так ли это на самом деле?

Однажды Савинков сказал на тюремном свидании своему сыну от первого брака Виктору Успенскому:

- Услышишь, что я наложил на себя руки, - не верь.

Первой реакцией Любови Ефимовны (очевидно, любившей этого незаурядного человека, а если все же и отдавшей его в руки ОГПУ, то ни в коем случае не на смерть) на известие о «самоубийстве» Савинкова были ее слова к чекистам:

- Неправда! Этого не может быть! Вы убили его!

А.И.Солженицыну в колымском лагере бывший чекист Артур Прюбель рассказал, как вчетвером они набросились на Савинкова и выкинули его из окна.

Заметим, что на ликвидации Савинкова настаивал Сталин - в противоположность Дзержинскому, который собирался использовать Савинкова в оперативных целях. Как указывает американский исследователь Р.Спэнс в своей работе «Борис Савинков. Ренегат слева», опытнейший террорист мог пригодиться для убийства главного противника Сталина - Троцкого, но в январе 1925-го Троцкого и так сместили с поста председателя Реввоенсовета, и шансов выжить у Савинкова не осталось. К тому же по СССР катилась огромная волна возмущения: почему такой лютый враг отделался всего десятью годами отсидки?! Были даже случаи самоубийства красных ветеранов Гражданской войны - как протест против сохранения Савинкову жизни!

Интересно заметить, что все основные чекисты, как и их помощники, задействованные в грандиозной операции ОГПУ по захвату Савинкова, не умерли своей смертью. Многие из них, столь ловкие и изобретательные в охоте за Генералом БО, были уничтожены во время репрессий и погибли в тех же застенках, что и Савинков. Пали от руки врагов и многие сподвижники Бориса Викторовича по Белому движению. Возможно, что он, обращавшийся со смертью как с подругой, запросто обручил с нею и тех, кто решил посоревноваться с ним.

Сегодня, когда мир опутан сетью кровавого террора, когда взрывы гремят на всех континентах и во всех частях света гибнут десятки, сотни, тысячи ни в чем не повинных людей, когда терроризм стал поистине чумой XXI века и пытается диктовать миру свою волю, издание избранных произведений российского террориста номер один Бориса Савинкова представляется и целесообразным, и актуальным, и поучительным. Ведь в какой-то степени они позволяют нам понять природу этого явления.

Предлагаемый читательскому вниманию сборник интересен и тем, что в нем, помимо редко публиковавшихся материалов, целый блок текстов - «К делу Корнилова», «Борьба с большевиками», «Русская Народная Добровольческая армия в походе», «Накануне новой революции» - никогда еще не издавался в России.

Владимир Черкасов-Георгиевский

Часть первая

Глава первая

УБИЙСТВО ПЛЕВЕ

I

В начале 1902 г. я был административным порядком сослан в г. Вологду по делу с.-петербургских социал-демократических групп «Социалист» и «Рабочее знамя». Социал-демократическая программа меня давно уже не удовлетворяла. Мне казалось, что она не отвечает условиям русской жизни: оставляет аграрный вопрос открытым. Кроме того, в вопросе террористической борьбы я склонялся к традициям «Народной воли».

В Вологду дважды - осенью 1902 и весной 1903 г. - приезжала Е.К.Брешковская . После свиданий с нею я примкнул к партии социалистов-революционеров, а после ареста Г.А.Гершуни (май 1903 г.) решил принять участие в терроре. К этому же решению, одновременно со мною, пришли двое моих товарищей, а также близкий мне с детства Иван Платонович Каляев, отбывавший тогда полицейский надзор в Ярославле.

В июне 1903 г. я бежал за границу. Я приехал в Архангельск и, оставив свой чемодан на вокзале, явился по данному мне в Вологде адресу. Я надеялся получить подробные указания, как и на каком пароходе можно уехать в Норвегию. Из разговора выяснилось, что в тот же день через час отходит из Архангельска в норвежский порт Вардэ мурманский пароход «Император Николай I». У меня не было времени возвращаться на вокзал за вещами, и я как был, без паспорта и вещей, незаметно прошел в каюту второго класса.

На пятые сутки пароход входил в Варангер-фиорд. Я подошел к младшему штурману.

- Я еду в Печеньгу (последнее перед норвежской границей русское становище), но мне хотелось бы побывать в Вардэ. Можно это устроить?

Штурман внимательно посмотрел на меня:

- Вы что же, по рыбной части?

- По рыбной.

- Что же, конечно, можно. Почему же нельзя?

- У меня паспорта заграничного нет.

- Зачем вам паспорт? Сойдите на берег, переночуйте у нас и на рассвете обратным рейсом в Печеньгу. Только билет купите.

На следующий день показались маяки Вардэ. На пароход поднялись чиновники норвежской таможни. Я сошел в шлюпку и через четверть часа был уже на территории Норвегии. Из Вардэ, через Тронтгейм, Христианию и Антверпен я приехал в Женеву.

В Женеве я познакомился с Михаилом Рафаиловичем Гоцем . Невысокого роста, худощавый, с черной вьющейся бородой и бледным лицом, он останавливал на себе внимание своими юношескими, горячими и живыми глазами. Увидев меня, он сказал:

- Вы хотите принять участие в терроре?

- Да.

- Только в терроре?

- Да.

- Почему же не в общей работе? Я сказал, что террору придаю решающее значение, но что я

в полном распоряжении центрального комитета и готов работать в любом из партийных предприятий.

Гоц внимательно слушал. Наконец он сказал:

- Я еще не могу дать вам ответ. Подождите, поживите в Женеве. Тогда же я познакомился с Николаем Ивановичем Блиновым

и Алексеем Дмитриевичем Покотиловым. Я знал, что оба они - бывшие студенты Киевского университета и близкие товарищи С.В.Балмашева , но я не знал, что они члены боевой организации. Покотилова я встречал еще в Петербурге в январе 1901 г. Он приехал в Петербург независимо от П.В.Карповича и даже не подозревая о приезде последнего, но с той же целью - убить Боголепова. В Петербурге он обратился за помощью в комитет группы «Социалист» и «Рабочее знамя». Мы отнеслись к его просьбе с недоверием и в помощи отказали. Убийство министра народного просвещения казалось тогда нам ненужным и едва ли возможным. Покотилов после отказа не уехал из Петербурга. Он решил своими силами и на свой страх совершить покушение. Случайно Карпович предупредил его.

В августе в Женеву приехал один из товарищей. Он сообщил мне, что Каляев отбывает приговор (месяц тюремного заключения) в Ярославле и поэтому только поздней осенью выезжает за границу. Товарищ поселился со мною. Чтобы не обратить на себя внимание полиции, мы жили уединенно, в стороне от русской колонии. Изредка посещала нас Брешковская.

Однажды днем, когда товарища не было дома, к нам в комнату вошел человек лет тридцати трех, очень полный, с широким, равнодушным, точно налитым камнем лицом и большими карими глазами. Это был Евгений Филиппович Азеф.

Он протянул мне руку, сел и сказал, лениво роняя слова:

- Мне сказали, вы хотите работать в терроре? Почему именно в терроре?

Я повторил ему то, что сказал раньше Гоцу. Я сказал также, что считаю убийство Плеве важнейшей задачей момента. Мой собеседник слушал все так же лениво и не отвечал. Наконец он спросил:

- У вас есть товарищи?

Я назвал Каляева и еще двоих. Я сообщил их подробные биографии и дал характеристику каждому. Азеф выслушал молча и стал прощаться.

Он приходил к нам несколько раз, говорил мало и внимательно слушал. Однажды он сказал:

- Пора ехать в Россию. Уезжайте с товарищем куда-нибудь из Женевы, поживите где-нибудь в маленьком городке и проверьте, не следят ли за вами.

На следующий день мы уехали в Баден, во Фрейбург. Через две недели нас посетил Азеф и на этот раз впервые сообщил план покушения, не упоминая ни словом о личном составе организации. План состоял в следующем: было известно, что Плеве живет в здании департамента полиции (Фонтанка, 16) и еженедельно ездит с докладом к царю, в Зимний дворец, в Царское Село или в Петергоф, смотря по времени года и по местопребыванию царя. Так как убить Плеве у него на дому, очевидно, было много труднее, чем на улице, то было решено учредить за ним постоянное наблюдение. Наблюдение это имело целью выяснить в точности день и час, маршрут и внешний вид выездов Плеве. По установлении этих данных предполагалось взорвать его карету на улице бомбой. При строгой охране министра для наблюдения необходимы были люди, по роду своих занятий целый день находящиеся на улице, например, газетчики, извозчики, торговцы вразнос и т.п. Было решено поэтому, что один товарищ купит пролетку и лошадь и устроится в Петербурге легковым извозчиком, а другой возьмет патент на продажу вразнос табачных изделий и, продавая на улице папиросы, будет следить за Плеве. Я должен был комбинировать собираемые ими сведения и, по возможности наблюдая сам, руководить наблюдением.

План этот принадлежал целиком Азефу и был чрезвычайно прост. Но именно своей простотой он давал нам преимущество перед полицией. Уличное наблюдение никогда не применялось революционерами не только в период Гершуни, но и во времена «Народной воли», если не считать приготовлений к первому марта 1881 г. Полиция едва ли могла предположить, что члены боевой организации ездят по Петербургу извозчиками или торгуют вразнос. Между тем систематическое наблюдение неизбежно приводило к убийству Плеве на улице. Кончая со мной разговор, Азеф сказал с убеждением:

- Если не будет провокации, Плеве будет убит. Из Фрейбурга один из товарищей, взяв с собой гремучую

ртуть, через Александрово уехал в Россию. У меня не было паспорта, и я должен был получить его в Кракове. Я поехал в Краков через Берлин и в Берлине встретился снова с Азефом и только что приехавшим из России Каляевым.

Мы сидели втроем на Leipzigerstrasse в одном из больших берлинских кафе. Каляев горячо говорил о терроре, о своем непременном желании участвовать в деле Плеве, о психической невозможности для себя мирной работы. Азеф лениво слушал. Когда Каляев умолк, он равнодушно сказал:

- Нам не нужны сейчас люди. Поезжайте в Женеву. Может быть, мы потом и вызовем вас.

Огорченный Каляев ушел. Я спросил Азефа:

- Он не понравился вам? Азеф подумал с минуту.

- Нет. Но он странный какой-то… Вы его знаете хорошо? На улице, сердясь и волнуясь, меня ждал Каляев. Я взял его

под руку.

- Что ты, Янек?… Он не понравился тебе? Да? Как и Азеф, Каляев ответил не сразу:

- Нет… Но знаешь… Я не понял его и, может быть, не пойму никогда.

В начале ноября я был в Петербурге, не зная ни состава организации, ни партийных паролей, ни явок. Я ждал Азефа; он обещал приехать непосредственно вслед за мной.

II

В Петербурге я остановился в «Северной гостинице». В тот же день вечером я пошел на явку к раньше уехавшему товарищу. Он должен был ждать меня ежедневно на Садовой, от Невского до Гороховой. Я шел по Садовой, отыскивая в пестрой толпе разносчиков знакомое мне лицо. Чем дальше я шел, тем все менее оставалось надежды на встречу. Я думал уже, что товарища нет в Петербурге, что он либо арестован на границе, либо не сумел устроиться торговцем. Вдруг чей-то голос окликнул меня:

- Барин, купите «Голубку», пять копеек десяток.

Я оглянулся. В белом фартуке, в полушубке и картузе, небритый, осунувшийся и побледневший, предо мной стоял тот, кого я искал. На плечах у него висел лоток с папиросами, спичками, кошельками и разной мелочью. Я подошел к нему и, выбирая товар, успел шепотом назначить свидание в трактире.

Часа через два мы сидели с ним в грязном трактире, недалеко от Сенной. Он оставил дома лоток, но был в том же полушубке и картузе. Разговаривая с ним, я долго не мог привыкнуть к этой новой для меня его одежде.

Он рассказал мне, что другой товарищ уже извозчик, что они оба следят за домом министра и что однажды им удалось увидеть его карету. Он тут же описал мне внешний вид выезда Плеве: вороные кони, кучер с медалями на груди, ливрейный лакей на козлах и сзади - охрана: двое сыщиков на вороном рысаке. Товарищ был доволен удачей, но жаловался на трудности своего положения.

- Стою я у Цепного моста, - рассказывал он мне, - жду. Виж у, городовой таращит глаза. Я шапку снял, поклонился низко и говорю: ваше, говорю, благородие, дозвольте спросить, кто в этих хоромах живет, уж не сам ли, говорю, царь, очень уж много начальства всякого при дверях. Посмотрел на меня городовой сверху, усмехнулся. «Дурак, - говорит, - деревня… Что ты можешь, - говорит, - понимать? Это министр тут живет». - «Министр? - говорю. - Это, значит, который генерал главный?» - «Дурак, министр и значит министр… Понял?» - «Так точно, - говорю, - понял. Что же, - говорю, - очень богатый, значит, министр? Тысяч, чай, сотню в год получает?» Опять улыбнулся городовой, говорит: «Дурак… эка сказал: сто тысяч… подымай выше - миллион…» А тут, гляжу, как раз зашевелились шпики, подают карету к подъезду, значит, Плеве поедет. Городовой говорит: «Ну, ну, проваливай, - говорит, - сукин сын, нечего здесь болтаться…» Я за мост зашел, стою, будто бы лоток поправляю, а между тем смотрю: Плеве едет… А то еще случай был: конный городовой как-то меня заметил. «Ты, - говорит, - что тут делаешь, сукин сын?… Пошел вон», - говорит. «Простите, - говорю, - ваше благородие, так что здесь очень весело торговля идет…» Ка-ак он закричит: «Разговаривать!… Дворник!… В участок его веди!…» Подскочил тут дворник с поста: идем, говорит… Пошли. За угол завернули, я вынул целковый и говорю: «Возьмите, будьте добры, господин дворник, в знак уважения и отпустите меня, Христа ради, я человек, - говорю, - маленький, долго ль меня обидеть?…» Дворник глянул на рубль, потом на меня. Рубль взял и говорит: «Ну, иди, сукин сын, да смотри: будешь еще в участке…»

Он рассказал мне еще, что положение табачника затрудняется не только преследованием полиции, но и конкуренцией других торговцев. Места на улице все откуплены, и приходится спорить с теми, кто издавна занимает их. Кроме того, торговец вразнос не имеет права останавливаться на мостовой: по полицейским правилам он обязан беспрерывно находиться в движении. Он говорил, что наблюдать извозчику удобнее и легче. Он ссылался на пример другого товарища, который почти не встречал препятствий в своей езде по городу. Я повидался с последним и убедился, что у извозчика есть зато другая существенная помеха: у него была больная лошадь, и из трех дней два он не мог выезжать. Кроме того, ему постоянно приходилось возить седоков. Его наблюдение поэтому не давало почти никаких результатов.

Наступил декабрь, а от Азефа не было никаких известий. Впоследствии выяснилось, что его задержали за границей дела по динамитной технике, письма же его ко мне не доходили по неточности адреса. Один товарищ продолжал следить как табачник, другой - как извозчик. Я бродил по Фонтанке и набережной Невы, надеясь встретить случайно Плеве. Наше общее наблюдение отметило только внешний вид его выезда и однажды маршрут: он ехал по Фонтанке и набережной Невы, по направлению к Дворцовому мосту, но в Зимний дворец или Мариинский - выяснить не могли.

Причины отсутствия и молчания Азефа были нам неизвестны. Я решил поэтому навести справки. Я вспомнил, что Азеф указал мне в Петербурге известного журналиста X.Мацеевского. К нему я должен был в крайнем случае обратиться за помощью. Мацеевский выслушал меня с удивлением.

- Я давно ничего не знаю об Азефе, - сказал он, - и помочь вам ничем не могу.

Я вернулся домой в нерешительности. Я колебался, продолжать ли мне наблюдение с помощью двух товарищей, сил которых было, очевидно, для него недостаточно, или поехать за границу и посоветоваться о положении дел с Гоцем. Я съездил в Вильно по порученным мне Азефом общепартийным делам и, вернувшись в первой половине декабря в Петербург, остановился в меблированных комнатах «Россия», на Мойке. Хотя известий от Азефа все еще не было никаких, я все-таки решил ожидать его в Петербурге. Неожиданный случай изменил это мое решение.

Однажды утром дверь моего номера слегка приоткрылась, в щель просунулась голова, затем голова исчезла, и уж после этого ко мне постучались.

- Войдите.

Вошел еврей лет сорока, в потертом сюртуке, грязный, с бегающими глазами. Он протянул мне руку и сказал:

- Здравствуйте, господин Семашко. Я с удивлением смотрел на него. Помолчав, он сказал:

- Я виленец: тоже приехал из Вильно. Я понял, что он мог знать о моем, именно из Вильно, приезде,

либо наблюдая за мной по дороге, либо увидев мой паспорт с виленской свежей явкой. Но паспорт мой был в конторе, и показать его швейцар мог только полиции. Я был убежден поэтому, что предо мной шпион.

- Садитесь. Что вам угодно? Он сел за стол, спиной к окну. Мне оставалось сесть лицом

к свету. Он положил голову на руку и, улыбаясь, пристально разглядывал меня. Я повторил свой вопрос:

- Что вам угодно?

В ответ он сказал, что его фамилия Гашкес, что он редактор-издатель торговой, промышленной и финансовой газеты и что он просит меня сотрудничать у него.

Тогда я резко сказал:

- Я не писатель. Я представитель торговой фирмы.

- Что значит вы не писатель? Что значит представитель торговой фирмы? Ну, какой фирмы вы представитель?

Я встал.

- Извините меня, господин Гашкес, я ничем полезен вам быть не могу.

Он вышел; вслед за ним вышел и я.

На улице, у витрины ювелирного магазина, стоял Гашкес и рассматривал со вниманием ювелирный товар. Поодаль два молодца в высоких сапогах и каракулевых шапках так же внимательно разглядывали в окне дамские платья.

Я повернул направо, на Гашкеса. Он отделился от магазина и, улыбаясь, пошел за мной. Я взял извозчика. Он немедленно сел на другого. Я понял, что меня арестуют.

Более трех часов я бродил по Петербургу, с извозчика на извозчика, с конки на конку.

Под вечер я очутился далеко за Невской заставой среди огородов и пустырей. Кругом не было ни души. Я решил сообщить товарищам о происшедшем и не возвращаться более к себе в номера. Я решил также не ожидать больше Азефа: паспорт Семашки был, очевидно, известен полиции, другого у меня не было, жить же без паспорта неопределенное время было трудно. Я пошел на Садовую и на ходу сказал товарищу, что за мной следят. С вечерним поездом я выехал в Киев.

Я поехал в Киев, потому что только в Киеве надеялся найти партийных людей и получить возможность выехать за границу. Через одного личного приятеля я разыскал в Киеве представителя ЦК. Тот устроил меня на той же конспиративной квартире, на которой ночевал и сам. В первый же вечер туда пришел один рабочий, нелегальный. По целым дням он молчал, не принимая никакого участия ни в каких разговорах. Позднее, и не от него, я узнал, что он участвовал в одном крупном провинциальном террористическом акте, был ранен и, обливаясь кровью, успел дотащиться до своей квартиры. Он тоже ехал теперь за границу. Мы решили с ним ехать вместе.

В начале января мы выехали из Киева в Сувалки. В Сувалках у нашего нового товарища была знакомая еврейка, с помощью которой можно было без паспорта перейти границу. Увидев нас, она немедленно привела фактора , и мы, заплатив ему каждый по 13 рублей, в тот же вечер тряслись на еврейской балагуле по направлению к немецкой границе. Переночевав на указанной фактором мельнице, мы на следующую ночь, в сопровождении солдата пограничной стражи, уже переправлялись в Германию. Партия эмигрантов, кроме нас двоих, состояла сплошь из евреев, уезжавших вместе с женами и детьми в Америку. Была морозная лунная ночь, под ногами хрустел снег. Наш проводник, солдат, ушел вперед, приказав нам ждать его условного свиста. С четверть часа мы сидели в снегу. Направо и налево мерцали огни кордонов. Наконец вдали раздался слабый протяжный свист. Евреи вскочили - и, как потревоженное стадо, толкая друг друга и падая в снег, побежали по залитой лунным светом дороге. Наутро мы ехали в немецких санях по немецкой земле, а через несколько дней были уже в Женеве.

В Женеве я явился к Чернову .

Я сказал ему, что меня удивляет отсутствие Азефа в Петербурге, что, предоставленные собственным силам, мы, очевидно, не можем подготовить покушение на Плеве, что я предпочел бы работать самостоятельно, хотя бы и в менее крупном деле, например, в деле киевского генерал-губернатора Клейгельса. Чернов сказал мне, что Азеф уже выехал в Россию и что он не может дать мне ответа, а советует обратиться к Гоцу, который находится теперь в Ницце. В тот же вечер я выехал в Ниццу. Гоц, хотя и очень больной, был на ногах. Он со вниманием выслушал меня и, когда я кончил, сказал:

- Валентин Кузьмич (партийный псевдоним Азефа) не мог выехать раньше, потому что его задержали работы по динамитной технике. Письма до вас не дошли отчасти по вашей вине: вы дали неточный адрес. Я вам советую: поезжайте сейчас же обратно и найдите его.

Я сказал, что не могу ехать на тех же условиях, на каких ехал раньше, что со мной связаны два работавших в Петербурге товарища, из которых один никого, кроме меня, из партийных людей не знает, что я могу опять не встретиться с Азефом, и тогда мое положение без денег, паролей и явок будет не лучше того, в каком я оказался в Петербурге.

Гоц выслушал меня, не прерывая. Потом сказал:

- Я вам дам адреса, пароли и явки. Если вы не встретите Азефа, вы будете все-таки в силах продолжать начатое дело. Но поезжайте сейчас же, сегодня же обратно в Россию.

Я узнал тогда впервые от Гоца, что Блинов не поехал в Россию и что, кроме меня и двух моих товарищей, боевая организация состоит еще из Покотилова и бывших студентов Московского университета: Максимилиана Ильича Швейцера и Егора Сергеевича Сазонова . Швейцер, по партийной кличке Павел, впоследствии Леопольд, и Покотилов (Алексей), с динамитом и гремучей ртутью, ожидали приезда Азефа, один - в Риге, другой - в Москве. Сазонов (Авель) жил в Твери, изучая извозное ремесло: он должен был стать в Петербурге извозчиком. Ни Швейцера, ни Сазонова я лично не знал, но мне и тогда уже было ясно, что с такими небольшими силами невозможно выследить и убить Плеве, тем более что Швейцер и Покотилов не предназначались для наблюдения. Я сказал об этом Гоцу и предложил взять с собой в Россию Каляева и приехавшего со мной рабочего. Гоц подумал минуту.

- Каляева я знаю, - сказал он, - он будет хороший работник. Пусть едет с вами… Другой нам неизвестен: пусть подождет. Мы присмотримся в Женеве к нему, а вы вызовите его, если будет нужно.

Вернувшись в Женеву, я сказал Каляеву, что он едет со мной. Каляев обрадовался чрезвычайно. Он немедленно стал собираться в дорогу, и в тот же день мы выехали в Берлин. У Каляева был русский (еврейский) паспорт, у меня - английский. В Берлине нужно было визировать его у русского консула.

Всю дорогу до Берлина Каляев был радостно оживлен. Не расспрашивая меня о положении дел, он подробно говорил о своих планах, о том, как, по его мнению, удобнее и легче убить Плеве. Я сказал ему в разговоре, что ему, вероятно, придется торговать на улице вразнос. Он рассмеялся:

- Что ж ты думаешь, из меня выйдет плохой табачник? Я посмотрел на его бледное интеллигентное лицо, с тонкими

чертами, на его скорбные, большие глаза, на худые, не рабочие руки и промолчал. Я не мог знать тогда, что ему не будет соперников в трудной роли уличного торговца.

В Берлине я распрощался с ним. Он поехал через Эйдкунен, я - на Александрово. Мы встретились с ним в Москве.

III

В Москве несколько дней прошло в ожидании Азефа. Каляев и я жили в разных гостиницах и встречались изредка и только по вечерам.

В конце января в Москву приехал Азеф. Увидев меня, он сказал:

- Как вы смели уехать из Петербурга?

Я отвечал, что уехал потому, что не было от него известий, и еще потому, что мой паспорт был установлен полицией.

Он нахмурился и сказал:

- Вы все-таки не имели права уехать.

- А вы имели право, сказав, что приедете через три дня, оставаться за границей месяц и больше?

Он молчал.

- Я был занят за границей делами.

- Мне все равно чем, но вы нас бросили в Петербурге. Он помолчал еще.

- Ваша обязанность была ждать меня и следить за Плеве. Вы следили?

Я рассказал ему то, что мы узнали о Плеве.

- Это очень немного. Извольте ехать назад в Петербург. Я ответил, что для этого только я из-за границы и приехал.

Я сказал также, что вместе со мной приехал Каляев и что еще один товарищ, рабочий, ожидает в Женеве.

Было решено, что Каляев разыщет двух товарищей, прежде работавших со мной в Петербурге, и оба они станут там извозчиками. Мне Азеф поручил увидеться с Покотиловым, который жил тоже в Москве, и со Швейцером, ожидавшим распоряжений в Риге. Решено было также вызвать нового товарища из Женевы, по условию с ним, в Нижний Новгород. После свидания со мной Азеф уехал по общепартийным делам, а я остался в Москве.

Покотилов жил в гостинице «Париж», на Тверской. Я вызвал его письмом, с просьбой вечером приехать в загородный ресторан «Яр». В «Яру» я с трудом узнал его. Вместо типичного женевского эмигранта я увидел богатого русского барина с бледным лицом и длинной кудрявой золотистой бородой. Даже экземы, которою он страдал, не было видно. В этот вечер он рассказал мне свою биографию.

- Знаете, я хотел убить Боголепова , Карпович предупредил меня… Потом - Балмашев… Я сказал, что я больше ждать не могу, что первое покушение - мне. Приезжал в Полтаву Гершуни. Было решено: Оболенского я убью. Я и готовился к этому… Вдруг узнаю, что не я, а Качура… Качура - рабочий, ему отдали предпочтение. Он стрелял, а не я… Вот теперь Плеве. Я не уступлю никому. Первая бомба - мне. Я ждал слишком долго. Я имею на это право.

Он волновался, и на лбу у него от волнения выступали мелкие капли крови: экзема. Он пил вино, но не пьянел и волновался все больше.

- Я совершенно верю в успех. Вы ведь знаете Валентина Кузьмича? Плеве будет убит. Только трудно ждать. Сколько времени я уже в Москве, храню динамит. Невозможно так жить, в ожидании. Я не могу.

В ответ на это я передал ему приказание Азефа ехать с динамитом в прибалтийский курорт Зегевольд и там ждать дальнейших распоряжений.

На другой день он уехал. Уехал и я - в Ригу, отыскивать Швейцера. В Ригу должен был приехать и Каляев - сообщить о результатах своей поездки. Швейцера в Риге уже не было. Каляев же рассказал, что оба товарища им разысканы и согласны, но что, по его мнению, только один Иосиф Мацеевский действительно хочет работать. Игнатий Мацеевский колеблется и согласился только под влиянием Иосифа. Его наблюдение было верно: Игнатий М. не принял участия в деле Плеве, Иосиф М. же немедленно после свидания с Каляевым приехал в Петербург и устроился извозчиком.

В начале февраля я вернулся в Петербург. Азеф сообщил мне, что Швейцер и Сазонов находятся тоже в Петербурге, что товарищ Мацеевский уже знаком с последним и что на днях и я познакомлюсь с товарищами.

Он предложил мне для этой цели прийти ночью на маскарад Купеческого клуба.

Азеф назначил мне свидание именно на маскараде, как он говорил, из конспиративных соображений. Он требовал всегда точнейшего исполнения всех правил боевой конспирации. Он требовал, чтобы свидания бывали возможно реже и не на частных квартирах, а на улице или в публичных местах: в трактирах, в банях, в театре; чтобы при свиданиях этих принимались все меры предосторожности; чтобы у членов организации не было переписки и сношений с их семьями и друзьями; чтобы образ жизни их и одежда не возбуждали ни в ком подозрения. Очень смелый в своих планах, он был чрезвычайно осторожен в их выполнении.

В назначенный день я был на маскараде. Я видел, как Азеф вошел в зал и поздоровался с невысоким, крепким, изящно одетым молодым человеком, лет 25. У молодого человека были сбриты усы, и по внешнему виду он напоминал иностранца. Это был Швейцер, живший по английскому паспорту.

Швейцер сразу, с первых же слов, производил впечатление спокойной и уравновешенной силы. В нем не чувствовалось того восторженного подъема, который был так ярко заметен в Покотилове и Каляеве, но он своей манерой говорить и молчать, неторопливостью своих мнений и своим медлительным спокойствием

невольно внушал к себе доверие. В эту первую мою с ним встречу он говорил очень мало и только по делу.

Через несколько дней я впервые увидел Сазонова. Было условлено, что Иосиф Мацеевский и Сазонов, оба извозчики, будут ждать меня на углу Большого проспекта и 6-й линии Васильевского острова, причем для того, чтобы я мог узнать Сазонова, последний станет непосредственно за пролеткой Иосифа Мацеевского. Еще издали я увидел на козлах Иосифа. У него была щегольская пролетка, сытая лошадь, новая упряжь. Сам он, с завитыми усами и в шапке набекрень, был очень похож на петербургского щеголя-лихача. Сзади него стоял обыкновенный, захудалый ванька. У этого ваньки было румяное, веселое лицо и карие, живые и смелые глаза. Его посадка на козлах, грязноватый синий халат и рваная шапка были настолько обычны, что я колебался, не вышло ли случайной ошибки и действительно ли этот крестьянин - тот Авель, о котором я слышал от Азефа. Но Иосиф едва заметно улыбнулся мне и кивнул головой. Румяный извозчик смотрел на меня во все глаза и тоже слегка улыбался. Я подошел к нему и сказал условный пароль:

- Извозчик, на Знаменку.

- Такой улицы, барин, нет. Эта улица, барин, в Москве, - ответил Сазонов, смеясь одними глазами. Мы поехали в Галерную гавань. Лошаденка еле плелась, Сазонов постоянно оборачивался с козел ко мне и весело и легко рассказывал о своей жизни извозчика. От его молодого лица и веселых спокойных слов становилось спокойно и весело на душе. Когда я расстался с ним и за углом скрылась его пролетка, мне захотелось снова увидеть эти смеющиеся глаза и услышать этот уверенный и веселый голос.

Азеф вскоре уехал по своим, как он говорил, общепартийным делам. Покотилов жил в Зегевольде, Каляев ждал в Нижнем товарища, который должен был приехать из Женевы, - Давида Боришанского (Абрам). Швейцер хранил динамит в Либаве. В Петербурге остались Сазонов, Мацеевский и я. Этих сил для наблюдения было мало, так же мало, как в ноябре, когда мы ждали Азефа в Петербурге. Тем не менее в феврале и в начале марта Мацеевскому и Сазонову еще несколько раз удалось видеть Плеве, а главное, удалось установить, что он действительно еженедельно к 12 часам дня ездит с докладом к царю, жившему тогда в Зимнем дворце. Мне казалось, что наблюдение с такими небольшими силами и не может дать в будущем результатов сколько-нибудь значительных. Поэтому, когда Азеф приехал в Петербург, я настойчиво стал предлагать ему немедленно приступить к покушению. Азеф возражал мне, что сведений собрано слишком мало, что маршрут Плеве в точности неизвестен и что поэтому легко ошибиться. Я настаивал, указывая на возможность устроить покушение на Фонтанке, у самого дома Плеве, чем устранялись и риск ошибки, и необходимость выяснения маршрута. Но Азеф не соглашался со мною - ему казалось такое выступление опасным: у дома Плеве была наиболее многочисленная охрана. А при неудаче дело в лучшем случае откладывалось на долгое время.

Тогда я предложил Азефу узнать мнение Сазонова и Мацеевского. На двух извозчиках - я в пролетке Мацеевского и Азеф в пролетке Сазонова - мы поехали далеко за город и в поле устроили совещание. Мацеевский настаивал на немедленном покушении. Он говорил, что раз выезд известен, то нечего больше ждать, ибо никогда мы не узнаем более того, что нам известно теперь. Выяснение же маршрута необязательно, раз возможно устроить покушение у самых ворот дома Плеве.

Сазонов высказывался гораздо осторожнее. Он говорил, что не знает Плеве в лицо, что может ошибиться каретой. Он дал свое согласие только тогда, когда Мацеевский предложил быть сигнальщиком и указать ему карету Плеве.

Азеф, по обыкновению, слушал молча. Когда мы кончили говорить, он медленно и, как всегда, как будто бы нехотя стал возражать. Он приглашал к терпению и осторожности и опять указывал, что неудача может погубить дело. В ответ на его слова я настаивал еще резче. Меня поддержал на этот раз кроме Мацеевского еще и Сазонов. Наконец Азеф, подумав, сказал:

- Хорошо, если вы этого так хотите, попробуем счастья.

Азеф снова уехал из Петербурга. Я съездил в Либаву к Швейцеру и в Нижний к Каляеву. К 18 марта все, в том числе и приехавший из Женевы Д.Боришанский, собрались в Петербурге. Только Азеф оставался по партийным делам в провинции.

IV

План покушения состоял в следующем. Около 12 часов дня по четвергам Плеве выезжал из своего дома и ехал по набережной Фонтанки к Неве и по набережной Невы к Зимнему дворцу. Возвращался он или той же дорогой, или по Пантелеймоновской мимо вторых ворот департамента полиции, к главному подъезду, что

на Фонтанке. Предполагалось ждать его на пути. Покотилов с двумя бомбами должен был сделать первое нападение. Он должен был встретить Плеве на набережной Фонтанки около дома Штиглица. Боришанский, тоже с двумя бомбами, занимал место ближе к Неве, у Рыбного переулка. Сазонов, с бомбой под фартуком пролетки, становился у подъезда департамента полиции лицом к Неве. Также лицом к Неве, с другой стороны подъезда, ближе к Пантелеймоновской, стоял Мацеевский. Он должен был снять шапку при приближении кареты Плеве и этим подать знак Сазонову. Наконец, на Цепном мосту, имея в поле зрения всю Пантелеймоновскую, находился Каляев, на виду как Покотилова, так и Сазонова. Его обязанность была дать им знак в случае, если Плеве вернется через Литейный проспект.

Диспозиция была неудачна. Помимо того что действие происходило у самых ворот дома Плеве, где, кроме конных и пеших городовых, было везде - на улице, на углах, на Цепном мосту - много агентов охраны, внимание Покотилова разбивалось между ожидаемой каретой Плеве и Каляевым, Сазонова - между Плеве, Каляевым и Мацеевским. Кроме того, в действие вводилось, а следовательно, и подвергалось риску двое безоружных, непосредственно для покушения не нужных людей, Каляев и Мацеевский. Недостатки диспозиции необходимо вытекали из недостаточности наблюдения. Незнание маршрута - возможность проезда Плеве по Литейному и Пантелеймоновской - заставило поставить на Цепном мосту Каляева, недостаточное же знакомство Сазонова с каретой министра заставило ввести в дело Мацеевского. Именно эти неудобства и предвидел Азеф, не соглашаясь на преждевременное, по его мнению, покушение.

16-го я имел свидание для последних переговоров с Покотиловым и Швейцером. Свидание состоялось на кладбище Александро-Невской лавры, у могилы Чайковского . Швейцер холодно и спокойно обсуждал мельчайшие детали нашего плана. Ему предстояла трудная задача - за ночь он должен был приготовить пять бомб и наутро раздать их метальщикам. Покотилов, как всегда, волновался. Он горячо говорил, что уверен в удаче, как уверен и в том, что именно ему, а не Боришанскому и Сазонову, выпадет честь убить Плеве. Он настаивал также, чтобы Боришанский в случае, если ему придется бросать первую бомбу, бежал не в переулок, а на него, Покотилова. Он говорил, что своими бомбами он сумеет защитить и его и себя. Во время нашего разговора на кладбище на соседней дорожке неожиданно показался пристав с нарядом городовых. Между могильных крестов замелькали погоны и сабли. В ту же минуту Покотилов вынул револьвер и быстро большими шагами пошел навстречу полиции. Швейцер спокойно ждал у могилы, засунув руку в карман, где лежал его револьвер. Я с трудом догнал Покотилова. Он обернулся ко мне и шепнул: