А. Блок Записная книжка

Блок наедине с самим собой

Записные книжки- совершенно особый жанр литературы. Если творчество в классическом его понимании- это всегда обращение к читателю, то записные книжки и дневники – это записи прежде всего для себя; они вводят нас в жизнь поэта не по парад-ной лестнице, а как бы с черного хода. Здесь многое неотделано, недосказано и незавершено и потому требует читательского сотворчества.

Блок начал вести записные книжки в 1901 году, и очень скоро небольшие, размером в четверть печатного листа, «Ежедневники» стали его постоянными спутниками, так что окружающие видели в них едва ли не самое яркое проявление его характера. «Блок аккуратен до болезненности, – писал Корней Чуковский, сблизившийся с Блоком на заседаниях издательства «Всемирная литература» в 1919 году.- Унего по карманам рассовано несколько записных книжек, и он все, что ему нужно, аккуратненько записывает во все книжечки…» Здесь все точно, вплоть до множественного числа- в иные периоды своей жизни Блок вел не одну, а сразу две или даже три книжки. Записные книжки всегда были под рукой, и изо дня в день в них заносились для памяти короткие заметки о встречах, визитах, телефонных разговорах, посещении вечеров и спектаклей, а также наброски будущих стихов. Одновременно Блок вел дневник, внося записи в толстые тетради, что было удобнее делать дома, за письменным столом. Сравнивая записные книжки и дневники, отчетливо ощущаешь разницу между ними: часто то, что лишь упомянуто в записных книжках, в дневнике получает развернутое объяснение. В самом общем виде эта разница может быть представлена так: записные книжки полнее отражают внешние события жизни Блока, дневник помогает углубиться в его внутренний мир

Однако они не всегда совпадают хронологически. Дневник Блок начал вести раньше, но записи до 1901 года были им уничтожены, а в последующие годы делались с большими перерывами. Незадолго до смерти Блок произвел ревизию всех автобиографических записей, и часть записных книжек он уничтожил совсем, в других вырезал страницы- так что его подневные записи дошли до нас далеко не полностью. Подобная операция была проделана им и с дневниками. Благодаря этому они превратились во взаимодополняющие автобиографические материалы: за некоторые годы сохранились только дневники, за другие – только записные книжки. Пересечений сравнительно немного, и именно они позволяют понять отличия между ними. В полном своем виде записные книжки можно назвать конспективной биографией Блока, отражающей все многообразие его личности. Именно здесь появились первые наброски его будущих стихов, некоторые из них он здесь же правил, отделывал для публикации. Рядом зачастую оказывались и денежные расчеты, которые Блок вел не менее аккуратно. Записные книжки очень разнообразны по составу, но на сегодняшний день мы не располагаем сколько-нибудь полным их изданием.

В полном виде они доступны пока только блоковским биографам, которые находят в них летопись творчества, его «труды и дни», хронику ежедневной литературной работы, подготовки новых изданий, сведения о контактах с издателями, об участии в литературной жизни, о получении и отправлении писем, о читательских откликах и преследованиях почитательниц, о встречах с друзьями, телефонных разговорах, обмене визитами. При публикации в приложении к собранию сочинений Блока в восьми томах, по которому и готовилось настоящее издание, из этих записей были исключены целые пласты и прежде всего- творческие рукописи, черновики стихотворений. Выборочно представлены и упоминания о повторяющихся изо дня в день визитах к матери, не полностью отражены встречи с женщинами, совсем исключены расчеты делового характера, упоминания о лечении разного рода болезней и некоторые другие темы, связанные с интимной жизнью поэта, требующие особой деликатности от биографов. Были и купюры чисто политического характера (некоторые из них мы восстановили). Однако и опубликованная часть достаточно подробно отражает ежедневную жизнь поэта в самых существенных ее проявлениях. Текст записных книжек приоткрывает строй блоковских мыслей, его круг общения, образ жизни, посвящает в тайны родственных связей и семейных драм, любовных романов и общественных обязанностей, что, как уже говорилось, отличает записные книжки от дневников. Но эта разница ощутима в более или менее полном их виде. Готовя для настоящей публикации сокращенный вариант «Записных книжек», мы неожиданно для себя открыли в них другое- стоило убрать все «глухие», не получающие в тексте записей пояснений упоминания о визитах, встречах, телефонных переговорах, выступлениях, изданиях и публикациях, как в записных книжках отчетливо обозначился чисто дневниковый слой и граница между ними и дневником обнаружила всю свою условность. Это очень характерная для Блока черта: каким бы систематичным и «аккуратным до болезненности» в жизни он ни был, пробуждение творческих импульсов перерождало его, и исповедальные, заветные размышления, которые его переполняли, могли вылиться на бумагу рядом с издательскими расчетами, вклиниться в текст статьи, написанной по заданию советского учреждения, оказаться на страницах письма к малознакомому корреспонденту.

Что же в блоковских записях стремились мы сохранить для своих читателей и что сочли возможным опустить? Наша публикация почти не отражает хроникальную часть жизни Блока, и потому без пояснений читателю трудно понять, какую огромную роль в его жизни играли семейные связи. Свою «Автобиографию» Блок не случайно начал с обстоятельного рассказа о своей семье, и потому о ней стоит сказать несколько слов. Традиции семьи, внутренняя связь между представителями рода были предметом постоянных размышлений Блока на протяжении всей жизни. Этой теме посвящена неоконченная поэма «Возмездие», замысел которой зародился в 1910 году, после поездки в Варшаву на похороны отца (см. записи от 1 декабря 1909 года); работу над поэмой он с перерывами продолжал до последних дней жизни. Отец и мать играли далеко не одинаковую роль в жизни поэта. Александр Львович Блок (1852- 1909) почти не общался с сыном, поскольку мать покинула мужа незадолго до его рождения. Сын знал отца преимущественно по переписке, и ощущение внутренней связи с ним пробудилось довольно поздно. «Я видел его мало, но помню его кровно», – скажет Блок уже после его смерти.

Главную роль в его жизни играли мать и ее семья. Детство и юность прошли в доме деда по материнской линии- Андрея Николаевича Бекетова. «Смутно помню я большие петербургские квартиры с массой людей, с няней, игрушками, елками, баловством, и благоуханную глушь маленькой дворянской усадьбы (с. Шахматово, Московской губернии, Клинского уезда)».

Шахматово, где на протяжении почти всей жизни он проводил лето, куда он убегал зализывать душевные раны и восстанавливать душевное равновесие, где изучал мир деревенской России, от которого по воспитанию был бесконечно далек, наряду с Петербургом играло огромную роль не только в жизни Блока, но и в пространстве блоковской лирики. Даже те немногие записи, которые приводим мы в дневнике, показывают, как менялся Блок, попадая в Шахматово, где он становился помещиком, хозяином. Только понимая исключительную роль этой «маленькой дворянской усадьбы» в жизни поэта, можно оценить масштабы его послереволюционной потери. Поначалу революционные катаклизмы отрезали его от Шахматова, а затем он получил известие о пожаре, в результате которого погиб дом, в перестройку которого Блок вложил столько сил (в записях хлопоты о Шахматове сохранены лишь частично).

Бабушка, мать, тетушки, няня- вот те лица, про которых Блок сказал:

Он был заботой женщин нежной От грубой жизни огражден.

Среди них самой дорогой и близкой, несомненно, была его мать, Александра Андреевна Бекетова (в первом браке- Блок, во втором- Кублицкая-Пиоттух, 1860-1923). «Моя совесть» называл он мать в дневнике; ее суждения имели на Блока на протяжении всей его жизни определяющее влияние. После его женитьбы визиты или телефонные разговоры с матерью были почти ежедневными, в период путешествий столь же постоянным было ожидание ее писем. Знакомство с Александрой Андреевной превратилось в своего рода обряд посвящения, инициации для всякого, кто входил в блоковское окружение. Неудивительно поэтому, что упоминания о матери следуют в записях изо дня в день; не имея возможности воспроизвести их, мы предлагаем читателю поверить на слово. Большую роль в записях играет родная сестра матери, Мария Андреевна Бекетова (1862-1938), «тетя», будущий первый биограф поэта , о которой Блок также нежно заботился и которую очень любил.

Еще один важный слой записей представлен в нашем издании очень выборочно – постоянный круг общения Блока. В записи от 28 июня 1916 года Блок с его любовью к систематике выстроил иерархию своих друзей. «Действительными друзьями» он назвал лишь четверых. Раньше других, еще в университете, в окружение Блока вошел троюродный брат Зинаиды Гиппиус-.

Александр Васильевич Гиппиус (ум. 1942), поэт-дилетант; памятником его дружбе с Блоком стала их переписка . Наиболее же близким другом Блока на протяжении всей жизни был Евгений Павлович Иванов (1879-1942), дружба с которым почти сразу переросла в дружбу со всей его семьей. Он фигурирует в записях как «Женя», как постоянный предмет забот и хлопот- Блок был для него и братом, и сватом, и крестным отцом детей, и нянькой, и воспитателем. Человек глубоко верующий, Евгений Павлович лучше других понимал самые сокровенные мысли поэта, о чем говорят как блоковские письма к нему, так и воспоминания и дневниковые записи последнего . Частым спутником Блока во время прогулок по Петербургу и его постоянным собеседником был поэт и переводчик Вильгельм Александрович Зоргенфрей (1882-1938); об этом он рассказал в своих воспоминаниях . Подробно рассказал о своих отношениях с Блоком и поэт и мемуарист В.Пяст (псевдоним Владимира Алексеевича Пестовского, 1886-1940), замыкающий четверку «действительных друзей»,- его воспоминания «Встречи» до сих пор остаются важнейшим мемуарным источником для изучения «серебряного века».

Эти ближайшие друзья постоянно фигурируют в записях Блока, но чаще всего упоминания о них «глухие», не содержащие подробностей. Сюжетны лишь записи о хлопотах Блока за «Женю», погибавшего в первые послереволюционные годы от голода и холода, и об отношениях с Пястом, который присоединился к бойкоту Блока, объявленному его бывшими литературными соратниками после публикации поэмы «Двенадцать».

Часто упоминаются в записных книжках те, кого Блок называл «добрыми приятелями»: Владимир Николаевич Княжнин (настоящая фамилия Ивойлов, 1883-1942), впоследствии написавший биографию Блока , художник Николай Петрович Ге (ум. 1919), поэт Юрий Никандрович Верховский (1878- 1956) – от дружбы с ним сохранились блоковские письма .

Большое место занимают в записных книжках упоминания об общении с литераторами, из которых Блок в число тех, кто «близ души», включил весьма немногих- Андрея Белого (псевдоним Бориса Николаевича Бугаева, 1880- 1934), «дружба-вражда» с которым прошла через всю жизнь Блока и отразилась в их опубликованной переписке и целом ряде статей и очерков Белого ; Зинаиду Гиппиус (1869-1945) – в самых общих чертах их отношения можно представить по ее воспоминаниям о Блоке и их переписке- это была если не «дружба-вражда», то «дружба-полемика», участником которой часто становился и ее муж Дмитрий Сергеевич Мережковский ; детскую писательницу и сестру философа Владимира Соловьева Поликсену Сергеевну Соловьеву (1867-1924), а также сестру жены Сологуба Александру Николаевну Чеботаревскую- две последние часто упоминаются в блоковских записях, но мы мало представляем характер их отношений с Блоком, они не оставили после себя воспоминаний. По существу, в дореволюционный период этими людьми замыкался круг постоянного неродственного и несемейного общения. Зная это, легко представить себе, какие крутые изменения в жизнь Блока внесла революция. После публикации его статьи «Интеллигенция и революция» и поэмы «Двенадцать» изменился даже узкий круг друзей: Мережковские оказались инициаторами бойкота, к которому присоединился и Владимир Пяст, резкое несогласие с позицией Блока выразила Александра Чеботаревская (запись от 25 января 1918 года). Публикация этих произведений стала водоразделом между дореволюционной и послереволюционной жизнью поэта.

Одним из ближайших друзей первых послереволюционных лет становится критик и публицист левоэсеровской ориентации Иванов-Разумник (псевдоним Разумника Васильевича Иванова, 1878-1946), о сближении с которым Блок писал в неопубликованной дневниковой записи: «В самом конце декабря 1917 года, когда мы едва свиделись с Ивановым-Разумником, начинается романтика на Галерной (тусклые глаза большевиков- потом ясно, глаза убийц)» . Галерная- название улицы в Петербурге, где помещалась редакция левоэсеровской газеты «Знамя труда», литературным отделом которой заведовал Иванов-Разумник и где до ее закрытия Блок публиковал все свои произведения, включая статью «Интеллигенция и революция» и поэму «Двенадцать». Сотрудничество в этой газете позволило некоторым современникам отождествлять позицию Блока с позицией левых эсеров.

Иванов-Разумник был лидером группы писателей и поэтов, самоназванием которых стало заглавие издававшегося ими сборника «Скифы» (вышло два выпуска- в 1917 и 1918 годах), где печатались Андрей Белый, художник К.С.Петров-Водкин, Сергей Есенин, Николай Клюев и другие- их имена также встречаются в блоковских записях первых послереволюционных лет, а стихотворение «Скифы» должно было открывать третий, неосуществленный выпуск одноименного альманаха.

Несколько слов следует сказать и о «главных блоковских женщинах», записи о которых мы стремились максимально сохранить, поскольку они имеют прямое отношение к его стихам. В записи Блока от 29 мая 1916 года есть признание: «У меня женщин не 100-200-300 (или больше?), а всего две: одна- Люба; другая- все остальные…» Нет никакого основания ставить под сомнение искренность Блока: его жена Любовь Дмитриевна занимала совершенно особое место в его жизни. Читатель записных книжек застает их роман в тот период, когда под влиянием Владимира Соловьева Блок начинает осмыслять свои отношения с Любовью Дмитриевной как встречу с Вечной Женственностью, когда он возводит ее на пьедестал Прекрасной Дамы и обращает к ней стихи, составившие затем его первый сборник- «Стихи о Прекрасной Даме» (1904): в этих стихах их отношения предстают как рыцарское почитание светлой подруги. Женитьба переносит эти выспренние отношения «на землю»: брак оказался трудным испытанием для обоих- их семейная жизнь складывалась достаточно драматично и напряженно. До самой смерти поэта она оставалась далекой от идиллии. В горькие минуты в записной книжке появлялись такие признания: «Люба на земле- страшное, посланное для того, чтобы мучить и уничтожать ценности земные. Но- 1898-1902 годы сделали то, что я не могу с ней расстаться и люблю ее» (запись от 18 февраля 1910 года). Упоминания о Любови Дмитриевне имеют богатейший спектр: это и горькие жалобы на ее постоянные отлучки из дома (за которыми часто скрывались ее увлечения), и ожидание встреч с нею, и ссоры, и ощущение бесприютности, которое возникало у Блока каждый раз, стоило ей уехать на гастроли. Особая страница- появление на свет в январе 1909 года сына Мити, который был следствием одного из неудачных «театральных» романов Любови Дмитриевны. Блок очень серьезно готовил себя к роли отца, но рождение и скорая смерть ребенка не дали этим надеждам сбыться, а только усилили напряженность их отношений. И все-таки привязанность Блока к Любови Дмитриевне оставалась неизменной, и записные книжки последних лет жизни это прекрасно отражают. Однако для творчества Блока имели значение не только его отношения с Любовью Дмитриевной, были и другие значимые встречи с женщинами, история отношений с которыми с разной степенью подробности отразилась в записных книжках. Свои дореволюционные стихи Блок разделял на три тома, считая, что это единый автобиографический «роман в стихах», о котором писал: «…Каждое стихотворение необходимо для образования главы; из нескольких глав составляется книга; каждая книга есть часть трилогии; всю трилогию я могу назвать «романом в стихах»; она посвящена одному кругу чувств и мыслей» . Каждый из томов трилогии имел свою героиню. Центр первого тома составил сборник «Стихи о Прекрасной Даме», обращенный к жене, она и стала его героиней. Но уже тогда Блок запишет пророческие слова: «Чувствовать ЕЕ- лишь в ранней юности и перед смертью» (запись июня 1904 года) – образ светлой подруги из стихов ушел навсегда, и в дальнейшем к жене обращены, как правило, наиболее горькие блоковские стихи.

Центр второго тома составили циклы «Фаина» и «Снежная маска», героиней этих стихов была актриса Наталия Николаевна Волохова (1878-1966), которая предстает в стихах в образе соблазнительницы с демоническими чертами.

Встреча с ней совпадает с одним из самых мрачных периодов в жизни Блока: в блоковских записях 1907-1908 годов немало упоминаний о пьянстве. Насколько верно отражали стихи и записи содержание их реальных отношений – судить трудно. Волохова позднее упрекала Блока в том, что в своих стихах он слишком вольно обращался с фактами, он же оправдывался тем, что стихи писал «под соусом вечности». Центром третьего тома «романа в стихах» стал цикл «Кармен», обращенный к певице Любови Александровне Дельмас. Отношения с ней составили самую счастливую страницу в жизни Блока, недаром ее образ сливался с хозяйкой Соловьиного сада. Любовь Александровна оставалась близким и любящим человеком и тогда, когда их роман с Блоком был уже в прошлом: в голодном послереволюционном Петрограде она снабжала Блока продовольствием и всем, что удавалось ей добыть своим искусством.

Записные книжки запечатлели все подробности блоковского чувства к Дельмас- от первых проблесков и робкого поклонения до полного угасания. Все оттенки этого чувства отражены и в стихах Блока, начиная от посвящения («Как океан меняет цвет…») и до стихотворения, которое поначалу заключало цикл («Перед судом»); их отношения отразились и в поэме «Соловьиный сад» (1915), и в посвящении на сборнике «Седое утро». Ежедневные записи не столько дополняют эти стихи, сколько выдвигают свою версию их отношений. В целом же записные книжки позволяют читателю составить свое представление о том, сколько женщин было в судьбе Блока.

Уже говорилось, что ни одна из существующих доныне публикаций блоковских записных книжек не воспроизводит обильно представленные на их страницах черновики стихов, статей, писем и т.п. Эти черновики опубликованы в соответствующих разделах Полного собрания А. А. Блока где есть возможность воспроизвести все стадии работы над стихами. Не пытаемся включать черновики произведений и мы, сохранив лишь несколько набросков, чтобы показать стихи в том виде, как они впервые возникали у Блока. В виде исключения сохранены в тексте записных книжек и два письма- неотправленное послание Петру Петровичу Перцову (оно позволяет представить, как происходило вступление Блока в литературу) и отправленное письмо меценату, владельцу книгоиздательства «Сирин» Михаилу Ивановичу Терещенко, объясняющее обстоятельства и причины, по которым Блок не хотел возвращаться из Петрограда на фронт после отпуска весной 1917 года.

Очень выборочно представлены в настоящей публикации записи Блока, относящиеся к его работе в Чрезвычайной следственной комиссии (полное ее название было: Чрезвычайная следственная комиссия по расследованию расследованию деятельности бывших министров и сановников), куда Блок поступил, спасаясь от армии. В задачи комиссии входило расследование деятельности арестованных и находившихся в заключении министров свергнутого царского правительства. Блок состоял в комиссии редактором стенографических отчетов, позднее по материалам комиссии им был написан очерк «Последние дни императорской власти» (1921). О работе комиссии и о допросах, на которых Блок присутствовал, он оставил много упоминаний и в записных книжках, и в дневнике, но эти записи требуют слишком подробного исторического комментария, поэтому ими также пришлось пожертвовать.

Особая страница в «Записных книжках» открывается в январе 1918 года, когда, как уже говорилось, начинается сближение Блока с Ивановым-Разумником и левыми эсерами и на волне революционного во одушевления создаются три важнейших послереволюционных произведения – статья «Интеллигенция и революция», поэма «Двенадцать» и стихотворение «Скифы». В записях этого рокового для Блока времени, навсегда связавшего его имя с революцией, мы старались максимально сохранить се, характеризующее эмоциональное состояние поэта в период, который он сам позднее назвал «январскими восторгами». По контрасту с воодушевлением, охватившим его тогда, последующие записи отражают постепенное угасание этих восторгов.

В послереволюционные годы Блоку приходилось много служить, добывая себе пропитание. Чтобы представить объем послереволюционной служебной деятельности Блока, перечислим места его службы: Театрально-литературная комиссия при Государственных театрах, Комиссия по реформе орфографии, Театральный совет, Театральный отдел Наркомпроса, издательство «Всемирная литература», Секция исторических картин при Петроградском театральном отделе, Редакционная комиссия Профессионального союза деятелей художественной литературы, Директория Большого Драматического театра. Добавим к этому места общественной деятельности: Блок был членом-учредителем Вольной философской ассоциации. Председателем союза поэтов и членом правления Всероссийского союза писателей, Дома литераторов и Дома искусств. Простой перечень организаций, с которыми он был связан за четыре с небольшим года, позволяет представить количество заседаний, которые пришлось Блоку посетить. Многие из этих заседаний упоминались в записных книжках, но даже в приложении к восьми томному собранию сочинений Блока эти упоминания представлены весьма выборочно. В нашей публикации мы и вовсе от них отказались, а названия организаций, в которых приходилось Блоку служить, привели лишь затем, чтобы стало понятно, откуда появлялись постоянные жалобы на усталость от бессмысленных заседаний и дел.

Наконец, мы старались максимально сохранить все, что характеризовало жизнь Блока после Октября с чисто бытовой стороны, чтобы читатель мог представить себе размеры материальных лишений, выпавших на его долю. Хлопоты о квартире, которую власти неоднократно пытались «уплотнить», стояние в очередях за мороженой капустой и дровами, зарабатывание денег на службе одновременно в нескольких учреждениях- этим были заполнены последние годы жизни поэта. И еще одна очень важная тема: эволюция политических взглядов Блока. Чисто политических высказываний немного и в записных книжках, и в дневнике, но даже это немногое позволяет нам представить, чем закончились «январские восторги». Может быть, потому, что он связывал с революцией слишком большие ожидания, поначалу воспринял ее как свершающееся преображение мира. За краткий миг революционного воодушевления Блок заплатил ценой последующих горьких сомнений и мучений, под влиянием которых постепенно угасала и способность творчества. Его записи о жизни под властью «двенадцати» в голодном и холодном Петрограде показывают, что наступающий мрак отчаяния он так и не сумел побороть.

Взятые же в целом автобиографические записи для внимательного и вдумчивого читателя приоткрывают богатство и разнообразие внутренней жизни Блока. Наблюдая ее изо дня в день с самой короткой дистанции, вникая в его размышления наедине с самим собой, нельзя не повторить слова Фета: «здесь духа мощного господство, здесь утонченной жизни цвет». Готовя записные книжки Блока к публикации, мы стремились сохранить в них все то, что способно приблизить к самым интимным глубинам блоковского творчества, что приоткрывает читателю дверь во внутренний мир поэта, что стояло за его стихами и питало ту почву, на которой они взрастали. Поэтому главную тему этих избранных записей мы определили бы так: «И почва, и судьба».

Евг. Иванова

Из записных книжек 1901-1919

26 сентября

В Знаменье видел я вещий сон. Что-то порвалось во времени, и ясно явилась мне она, иначе ко мне обращенная, – и раскрылось тайное. Я видел, как семья отходила, а я, проходя, внезапно остановился в дверях перед ней. Она была одна и встала навстречу и вдруг протянула руки и сказала странное слово туманно о том, что я с любовью к ней. Яже, держа в руках стихи Соловьева, подавал ей, и вдруг это уж не стихи, а мелкая немецкая книга- и я ошибся. А она все протягивала руки, и занялось сердце. И в эту секунду, на грани ясновиденья, я, конечно, проснулся. И явно должно было быть так, ибо иначе неземное познал бы и уже как бы наяву – самый сон обратился бы в состояние пророчественное.

Когда родное сталкивается в веках, всегда происходит мистическое. Так Пушкин столкнулся с Петром. Когда он заводит о Петре – сейчас звучит тайное. Так и истинно христианствующие, когда встречаются с Христом – Достоевский в учениях старца Зосимы (и все Карамазовы!). «Здесь тайна есть» , ибо истинно родное сошлось в веках и, как тучи сошедшиеся, произвело молнию. Есть миры иные.

22-23 августа

Красота (искусство) и Добро подражают Истине, но исчерпывают лишь малые ее элементы, которые в синтезе (не логическом) дают новое «нечто», чего нет ни в Красоте, ни в Добре. Наука же есть только необходимый метод – чернорабочий.

Храм Христа Спасителя

Внутреннее расположение как у Казанского собора. Не перестающий звон. Бабы ткут половики. Кладут крестные поклоны. Алтарь- как часовня. Шаги скрадены – тихо. Мало народу. Дух Руси, Бога, Царевны, Невесты. В куполе – Саваоф. Из храма Христа Спасителя через Боровицкие ворота в Кремль.

Налево- Большой Кремлевский Дворец. Напротив- памятник Александру II. Обернувшись назад- увидишь Воробьевы горы.

Потрясающий двор. Налево- церковь Благовещенья и Красное крыльцо (истинно! – но Н 1 ). Направо – Архангельский собор, дальше- Иван Великий. Прямо- Успенский.

Сзади двора- контора Святейшего Синода (на Царской площади). Царь-пушка. С Царской площади Никольские ворота выводят на Красную (Новые ряды, Минин и Пожарский). Налево видна улица Неглинная (с нее по Тверской на Тверской бульвар).

Отдаленное сходство в чертах богородиц и проходящих женщин .

Василий Блаженный

Снаружи- блаженство цветов. Одиннадцать притворов. Лабиринт. Византия. Главная церковь- Покрова. В соборе не служат (кроме дня Василия Блаженного)…

Большая мраморная плита с крестом: С.М.Соловьев. 5 мая 1820†4 октября 1879. Портрет на кресте.

Рядом: деревянный крест: B.C.Соловьев. Лилии, искусственные розы… «Скончался 31 июля 1900 г.». Неугасимая лампада. Вечерняя Заря. Гул железного пути .

Новодевичий монастырь (женский). Совсем необыкновенные белые башни с красными зубчатыми верхами. Против него- храм св. Отец седьмого вселенского собора.

С другой стороны- железная дорога. Электрические фонари на фоне красной зари. Свистки, гул. Лес. Под монастырем- огромные пруды, отраженные огни, лошади, люди, деревья. В башне светится окошко. Монастырь девичий. Берег прудов здесь очень высокий. У ворот монастыря фонарь. Огромная голова с часами. Они бьют. Над воротами- пять глав. Молодые деревца перед оградой. Лужайка, заборчики. Бродят сливающиеся с темнотой девушки. Ночная птица.

Памятник Александру II

Василий Темный седовлас. Нос горбатый. Глаза опущены вниз, припущены седыми ресницами. На груди крест (это не у всех). Шуба с меховым воротником раззолочена. Владимир Святой- благ. Ярослав- мудр, седины струятся. Мономах спокойный, мощный. У древних князей – подвески по сторонам лиц с шапок. Андрей Боголюбский- рыжий, голубоглазый, держит в руках церковку. Всеволод III- гроза. Мощен, многодетен. Александр Невский- броня. Шлем. С нимбом оперся на меч. Лицо открытое, рыж. Иван Данилыч Калита потоньше, похитрее прежних. Он первый- совсем в профиль. С крестом. У Дмитрия Донского- хоругвь. Черен. У Ивана Васильевича IV лицо грозное, борода редкая, вниз реденькие усы. Лицом желт, сер, темен, глаза с карим блеском. Царь Федор Иваныч пришелся по середине. Он хил. Гладко зачесаны волосы. Никакого сходства с орленевским гримом . Узкоплеч, усики вниз, борода не растет. Верно, и ростом мал. На лбу поперечные морщины. У царя Бориса в черных волосах седина. Взгляд черных глаз сосредоточен. Губы сжаты. Сильный- трудно с ним справиться. Василий Шуйский толстогуб, безличен. Глаза припухли, с краснотой на веках. Алексей Михалыч на вид тише, чем был. Прекрасен Федор Алексеич. Волосы на ушах густы. Глаза большие, прямые, грустные. Пленительная мягкость. Разрез груб очень правилен.

Подбородок островат. Очень красив, неуловимо прекрасен. У Петра длинные до плеч волосы. Петр II уже в парике и женоподобен. Анна Ивановна очень красива, нос не совсем правилен. Екатерина поразительна. Женщина, царица. Глаза у нее синие, волосы пудрены. Какая-то черта беспокойства, не то – улыбки. Павел кисел. Александр Павлович откормлен. Сам Александр Николаич берет величиной, грандиозностью сени. Порфира падает с пьедестала до полу. Фигурой же многим уступит. Впрочем, все портреты в медальонах; фон- золотой, мозаичный. Кругом- имена и годы царствований. Потолок – пестрая мозаика, звезды, узоры. В четырех углах – люстры. При мне странница ходила, крестилась, кланялась Александру Николаевичу, смотрела всех его предков.

13 сентября

Не ждать, пока чувства будут ленивы и слабы. Делать, пока они- как большие белые цветы…

26 сентября

Был в Сосновке. Видел Политехникум . Идея, достойная Менделеева и Витте . Громаден и красив. Дальше- поле и далеко на горизонтах- холмы, деревни, церковь- синева.

Портрет самоубийцы студента Лапина. По мнению Марии Васильевны , он хотел жить, и самоубийство произошло от избытка жизненной силы (моя формулировка)…

30 сентября

Бабушка умирает. Канва развертывается. Узорчатость еще туманна. Бродят холодящие призраки. Суровость не прекращена. Вспышки тайно видны и мгновенны. Очаг теплится…

1 октября

Панихиды 2-го октября могут оказаться тайно действенными по зримому или незримому (анатомическому) присутствию Пресвятой Девы. Нужно приготовиться. Одна из монахинь – астартическая, другая с намеками на то же. Ждем Вас. Аминь…

«Запрещенность должна остаться и в браке»

16 июля

…Если у меня будет ребенок, то хуже стихов. Такой же… Люба. Любочка. Любушка. Если Люба наконец поймет, в чем дело, ничего не будет. Мне кажется, что Любочка не поймет. У Любочки щечки побледнели. Глазки открылись. Волосы растрепаны. Ручки исцарапала. Совсем беспомощная – слабенькая. У Любочки пушок на личике. Золотистый. Красное вечернее солнышко ее насквозь проглядывает. Пушок золотой. Из семьи Блоков я выродился. Нежен. Романтик. Но такой же кривляка.

19 июля

Люба понимает. Я ее обижаю.

Она понимает больше меня.

Конец июля начало августа, Шахматово.

Наш флигель