Татьяна Алешка. «Твои слова будут памятниками этих лет»

Максимилиан Волошин был личностью очень разносторонней: выдающийся поэт и переводчик, блестящий критик и эссеист, худож-ник-аквалерист и философ, эстетик, искусствовед. Как человек незаурядный, он проявил себя во всем: в искусстве, в быту, в общении с людьми и даже в манере одеваться. Он был необыкновенно яркой фигурой в искусстве начала века. Его имя окружали легендами. Человек щедро одаренный и широко образованный, наделенный творческим подходом к жизни, удивительной энергией, искренним интересом к людям и всему, что его окружало, он сумел оставить после себя яркие свидетельства о своем времени. Не случайно одна из его знакомых говорила ему: «Твои слова будут памятниками этих лет». И его слова — будь то стихи, проза, мемуары, письма — действительно памятник ХХ веку, его интереснейшим и трагическим датам.

Волошин называл ХХ век своим ровесником, хотя родился в Х1Х, но все-таки временем своего подлинного, духовного рождения считал начало ХХ, вернее, 1900 год:

Каждый рождается дважды. Не я ли
В духе родился на стыке веков?
В год изначальный двадцатого века
Начал головокружительный бег.

Тридцать два года, прожитые Волошиным в прошлом веке, вместили в себя множество событий и были наполнены творческими поисками, интенсивным общением, разнообразными переживаниями и стремлением «находить для каждого впечатления имя и отмечать его знаком», запечатлеть «все даты бытия».

Родился Максимилиан Волошин 16 мая 1877 года в Киеве. Его отец — Александр Максимович Кириенко-Волошин, происходил из запорожских казаков, служил членом Киевской палаты уголовного и гражданского суда. Мать, Елена Оттобальдовна, — из обрусевшего немецкого рода. Через год после рождения сына семья переехала в Таганрог, однако семейная жизнь родителей не сложилась, и в 1879 году мать поэта переезжает с сыном в Севастополь. С тех пор они всегда вместе. Елена Оттобальдовна была женщиной независимой, решительной, образованной, с ярким, оригинальным умом и имела большое влияние на сына. После смерти отца в 1881 году маленький Макс вместе с матерью переезжает в Москву, где они прожили до 1893 года.

В Москве Волошин поступает в частную гимназию Л.И.Поливанова, но из-за дороговизны обучения через год переходит в 1-ю Московскую казенную гимназию. Любознательный, способный мальчик учился очень плохо. Он не терпел насилия школы, а учителя предубежденно относились к не по летам одаренному гимназисту. Позже Волошин напишет так об этом периоде своей жизни: «Тоска и отвращение ко всему, что в гимназии и от гимназии. Молюсь о юге и молюсь о том, чтобы стать поэтом». Эти желания вскоре исполнились. В 1893 году Елена Оттобальдовна приобретает недорогой участок в Крыму — в Коктебеле — поселке, находящемся недалеко от Феодосии. Волошин переходит в Феодосийскую гимназию. С 1980 года он пишет стихи, переводит, увлекается театром и декламацией.

Его первые стихи носят отпечаток увлечения Пушкиным, Некрасовым, Гейне. И это не удивительно: «С 5 лет — самостоятельное чтение книг в пределах материнской библиотеки. Уже с этой поры постоянными спутниками становятся: Пушкин, Лермонтов и Некрасов, Гоголь и Достоевский и немногим позже — Байрон и Эдгар По». В 1895 году было опубликовано первое стихотворение Волошина «Над могилой В.К.Виноградова», посвященное директору гимназии, который был добрым и гуманным человеком и мудрым руководителем. Это стихотворение входило в маленький сборник, посвященный памяти В.К.Виноградова и составленный феодосийскими преподавателями. Вскоре М.Волошин приобрел в Феодосии славу поэта. В гимназии проявился не только поэтический, а также и артистический дар Волошина, ему даже прочили большое актерское будущее. Но мать, желая направить сына по стопам отца, настояла на карьере юриста, и в 1899 году Волошин поступает на юридический факультет Московского университета. Однако правовые науки не интересовали его: «Два года студенческой жизни в Москве оставили впечатление пустоты и бесплодного искания». Волошин принимает активное участие в студенческом движении, за что его исключают из университета и высылают из Москвы. Несмотря на скорое восстановление в университете, Волошин все же покидает Москву. Его неудержимо влекла к себе Европа: ее жизнь, города, культура, история. Первое свое путешествие в далекие страны он совершил вместе с матерью в 1899 году (Италия, Швейцария, Франция, Германия). Затем отправился туда вновь вместе с друзьями (май — июль 1900). Странствия Волошина не сводились просто к любопытству туриста, который переезжает от одной достопримечательности к другой, он стремился узнать незнакомую страну как можно более полно, постичь во всех подробностях ее индивидуального облика. Собираясь с друзьями в первое самостоятельное путешествие, он изучал итальянский язык и путеводители по Италии, зарабатывал деньги рецензиями в «Русской мысли», приступил к систематическому изучению истории искусств, прочитал «Путешествие по Италии» Гете, выработал маршрут. Матери он писал: «Задача нелегкая: пройти через Тироль, озера, всю Италию, прожить в Риме, в Неаполе и вернуться через Афины и Константинополь, ив 3 месяца!» И все же ему это удалось. Путешествие было частично пешим, молодые люди были ограничены в средствах, что ничуть не мешало множеству полученных впечатлений. В шуточном своде правил, которым им предлагалось следовать, говорилось: «В путешествии не столько важно зрение, слух и обоняние, сколько осязание. Для того чтобы вполне узнать страну, необходимо ощупать ее вдоль и поперек подошвами своих сапог». И еще: «В путешествии количество виданного всегда обратно пропорционально количеству истраченного и съеденного». Видано было много, и Волошин заносит свои впечатления в записную книжку, щедро делится ими в письмах. Он же предлагает молодым людям, путешествующим вместе с ним, Леониду Кандаурову, Василию Ишееву и Алексею Смирнову, вести дневник в общей тетради под названием «Журнал путешествия, или Сколько стран можно увидать на полтораста рублей». Эти записи — фиксация непосредственных впечатлений от увиденного и пережитого, своеобразный конспект, призванный напомнить, воскресить в памяти важные подробности и душевные состояния. Но ивтаком виде то, что написано Волошиным, отличается обстоятельностью и яркостью. Он часто дополнял заметки товарищей своими наблюдениями и размышлениями. Из его записей можно составить представление о том, какой он увидел Италию и другие страны, можно уловить то особенное, что отличает его путевые впечатления от впечатлений других русских литераторов этого времени.

Не менее интересные записи оставит Волошин и после своих путешествий по Испании, Корсике и Сардинии («Андорра», «По глухим местам Испании», «Бой быков»), которые он совершит в 1901 и 1902 годах. Впечатления от путешествий выливаются и в стихотворения: «В вагоне», «Пустыня», «Кастаньеты». Во время зарубежных путешествий очертился круг историко-культурных интересов Волошина, определилась и цель жизни: посвятить себя истории искусства, бросить изучение права.

Осенью 1900 года Максимилиан Волошин отправился еще в одно путешествие с экспедицией, которая вела изыскательские работы для строительства Оренбургско-Ташкентской железной дороги. Пребывание в Средней Азии поэт называл переломным временем в своей жизни. В «Автобиографии» он так описывает его: «1900 год, стык двух столетий, был годом моего духовного рождения. Я ходил с караванами по пустыне. Здесь настигли меня Ницше и «Три разговора» Вл. Соловьева. Они дали мне возможность взглянуть на всю европейскую культуру ретроспективно — с высоты азиатских плоскогорий и произвести переоценку культурных ценностей». В это же время Волошин активно печатает статьи и стихи в ташкентской газете «Русский Туркестан».

Решив не возвращаться в университет, он посвящает следующие несколько лет жизни самообразованию. Весной 1901 года вновь отправляется в Европу, чтобы «познать всю европейскую культуру в ее первоисточнике», «подготовиться к делу художественной критики». В Париже он слушает лекции в Сорбонне и Высшей школе общественных наук, в Луврской школе музееведения, усиленно занимается самообразованием в Национальной библиотеке, изучает сокровища парижских музеев, не пропускает ни одной художественной выставки. Его цель — «учиться: художественной форме — у Франции, чувству красок — у Парижа, логике — у готических соборов, средневековой латыни — у Гастона Париса, строю мысли — у Бергсона, скептицизму — у Анатоля Франса, прозе — у Флобера, стиху — у Готье и Эрредиана…». А чтобы «самому пережить, осознать разногласия и дерзания искусства», Волошин решает стать художником. Видение художника наложило явственный отпечаток на его поэзию, почти все критики, писавшие о нем, отмечали живописность и пластичность его образов.

В Париже недоучившийся русский студент превратился в европеизированного эрудита — признанного поэта, искусствоведа и литературоведа. Первая критическая статья Волошина была опубликована в 1900 году в журнале «Русская мысль», с 1903 года стихи его печатаются в литературно-художественных журналах и альманахах. Знакомство с художницей Е.С.Кругликовой и писательницей А.В.Гольштейн вводит Волошина в парижскую многонациональную литературно-художественную среду. Он знакомится с Бальмонтом, ставшим другом на много лет, с Э.Верхарном, О.Редоном, М.Метерлинком, А.Дункан, встречается с тибетским хамбу-ламой А. Доржиевым. Живя во Франции, Волошин публиковал в русских газетах и журналах заметки, посвященные парижской литературной и художественной жизни. В то же время писал и во французские газеты о событиях, происходивших в России. В эти годы он создает цикл стихов о Париже, ставший впоследствии знаменитым.

В дождь Париж расцветает,
Точно серая роза…
Шелестит, опьяняет
Влажной лаской наркоза.

А по окнам танцуя
Все быстрее, быстрее,
И смеясь и ликуя,
Вьются серые феи…

Тянут тысячи пальцев
Нити серого шелка,
И касается пяльцев
Торопливо иголка.

На синеющем лаке
Разбегаются блики…
В проносящемся мраке
Замутились их лики…

И на груды сокровищ,
Разлитых по камням,
Смотрят морды чудовищ
С высоты Notre Dame…

Французская столица покорила Волошина навсегда. Париж был воспринят им как центр мировой культуры, как источник творческой энергии и место встреч с выдающимися людьми эпохи. Но и сам он был наделен даром великого гуманиста, обладал способностью притягивать к себе самых разных людей, быть душой компании, создавать вокруг себя мир, исполненный любви и братства. Волошин проявлял интерес к каждому, с кем сталкивала его судьба, не пропускал мимо ничего, что могло пополнить его представления о мире. В парижском обществе он был известен под кличкой «Monsieur c'est fres interessant!» (господин «это очень интересно!»), потому что имел привычку откликаться этой фразой в тоне радостного удивления на всякое новое известие. Волошин был наделен огромной жаждой познания, был полон энергии и любопытства. А интересы его отличались огромной разносторонностью: литература, живопись, скульптура, театр, астрономия, биология, геология… Как писал сам поэт в одном из стихотворений, его подход к жизни —

Все видеть, все понять, все знать, все пережить, Все формы, все цвета вобрать в себя глазами, Пройти по всей земле горящими ступнями, Все воспринять и снова воплотить!

В 1903 году Волошин ненадолго возвращается в Россию, где у него завязываются знакомства в литературно-художественных кругах

Петербурга и Москвы. Он знакомится с А.Блоком, В.Брюсовым, А.Белым, А.Бенуа, С.Дягилевым, В.Серовым, К.Сомовым, становится «своим» в среде «символистов» и «мирискусников». Он активно участвует в работе центрального органа русских символистов журнала «Весы». Живя в Париже, Волошин присылал в редакцию свои статьи о культурной жизни Запада, привлекал к делу крупнейших зарубежных символистов, осуществлял духовную связь между русскими символистами и художниками Франции.

Еще в 1903 году он начинает строить в Коктебеле по собственным чертежам дом, на что уходит небольшое наследство, полученное от отца. С этого времени поэт живет исключительно литературными заработками.

Преданность искусству не мешала Волошину внимательно следить за политической ситуацией. Приехав в начале 1905 года в Петербург, он оказывается очевидцем событий 9 января. Свои впечатления он описал в очерке «Кровавая неделя в Санкт-Петербурге. Рассказ свидетеля», в котором назвал эти дни «мистическим прологом великой народной трагедии». Противник всякого насилия, Волошин отразил свои настроения в стихах («Ангел мщения», «Предвестия», «Голова madame de Lamballe») и в статье «Пророки и мстители».

Пятое семилетье жизни (1905–1912) поэт в «Автобиографии» назвал «Блуждания». Он обращается к разным религиям, учениям, особенно близкими оказываются ему взгляды восточных философов на жизнь как на особый, данный свыше путь для духовных исканий. Этапы блуждания своего духа Волошин определяет так: «Буддизм, католичество, магия, масонство, оккультизм, теософия, Р.Штейнер». Это был действительно важный этап в его жизни — увлечение теософией и антропософией. Волошин сближается с известной теософкой А.Р.Минцловой, знакомится с А.Безант и Р.Штейнером. Но идеи антропософии приобрели у поэта широкий, универсальный характер, соединились с его собственными духовными исканиями и другими учениями.

Волошин писал, что это был «период больших личных переживаний романтического и мистического характера». Переживаний действительно было много. Еще в 1903 году он познакомился с Маргаритой Васильевной Сабашниковой, племянницей известных московских книгоиздателей. Через несколько лет она стала его женой. Встретившись впервые в Москве, по-настоящему сблизились они друг с другом в Париже, куда Сабашникова приехала учиться живописи. Они часто бывали вместе в музеях и галереях, много гуляли по городу и окрестностям. Когда Маргарита Васильевна уехала из Парижа, роман их продолжался в письмах. Встреча с Сабашниковой оказала большое влияние на Волошина, заставила его смотреть на мир через призму любви. В 1905 году в дневнике он признается: «Все, что я написал за последние два года — было только обращением к Маргарите Васильевне, часто было только ее словами». Это подтверждают и стихи:

Я слышу Вашими ушами, Я вижу Вашими глазами, Звук Вашей речи на устах, Ваш робкий жест в моих руках. Я б из себя все впечатленья Хотел по-Вашему понять, Певучей рифмой их связать Ивстих вковать их отраженье. Но только нет… Продленный миг Есть ложь… И беден мой язык.

История их отношений отражена в поэзии Волошина: «Я ждал страданья столько лет», «Таиах», «Письмо», «В зеленых сумерках, дрожа и вырастая», «Мы заблудились в этом свете» и др.

Вскоре после свадьбы молодые поселились в Петербурге, в том самом доме, где была «Башня» Вячеслава Иванова. Между двумя семьями возникла дружеская симпатия, но они были осложнены взаимным увлечением Маргариты Васильевны и Вячеслава Иванова, что расстроило семейную жизнь Волошиных, и в 1907 году они расстались.

После фактического разрыва отношений с женой, весной 1907 года Волошин уезжает в Крым, чтобы побыть немного в уединении. В окружающей природе он находит созвучие своему состоянию, и появляется стихотворный цикл «Киммерийские сумерки». Киммерией Волошин называл восточную область Крыма от древнего Сурожа (Судака) до Босфора Киммерийского (Керченского пролива). Именно Киммерию поэт считал своей «родиной духа». В воспоминаниях он пишет о том, что не сразу понял и полюбил Коктебель с его своеобразным пейзажем, зато позже навсегда проникся к этой земле особым чувством, осознав ее «красоту и единственность». Суровые, скупые пейзажи восточного Крыма помогли залечить душевные раны, вновь обрести вкус к жизни. Киммерии, Коктебелю Волошин посвятил ряд замечательных стихов, которые перекликаются с его акварелями.

Костер мой догорал на берегу пустыни. Шуршали шелесты струистого стекла. И горькая душа тоскующей полыни В истомной мгле качалась и текла.

В гранитах скал — надломленные крылья. Под бременем холмов — изогнутый хребет. Земли отверженной застывшие усилья. Уста Праматери, которым слова нет!

В 1908–1909 годах Волошин ведет активную творческую деятельность, пишет и публикует много критических и литературоведческих статей, участвует в подготовке к изданию журнала «Аполлон», пишет стихи. Он становится заметной фигурой в кругу символистов, хотя не принимает участия в кружковых раздорах и полемиках, не претендует на лидерство. Многое в символизме было ему близко, но все же он занимал самостоятельную позицию в творческих исканиях начала ХХ века.

В 1909 году Волошин входит в редакцию журнала «Аполлон», однако не разделяет снобистский подход к искусству, которым отличались многие сотрудники. Главный редактор журнала С. Маковский позже вспоминал, что среди них поэт «оставался чужаком, по своему складу мышления, по своему самосознанию и по универсализму художнических и умозрительных пристрастий». Совсем разладились отношения с «Аполлоном» после мистификации с Черубиной де Габ-риак. Этой историей был взбудоражен весь литературный Петербург. Вот как вспоминает об этом Илья Эренбург: «Ему удалось одурачить, или, как теперь говорят, разыграть, достаточно скептичный литературный Петербург. Вдруг откуда-то появилась талантливая молодая поэтесса Черубина де Габриак. Ее стихи начали печатать в «Аполлоне». Никто ее не видел, она только писала письма редактору С.К.Маковскому, который заочно в нее влюбился… Стихи Черубины похвалил Брюсов. Все поэты-акмеисты мечтали ее встретить… Никто не подозревал, что никакой Черубины де Габриак нет, есть никому не известная талантливая поэтесса Е.И.Дмитриева, которая пишет стихи, а Волошин помогает ей мистифицировать поэтов Петербурга». Когда обман раскрылся, редакции пришлось напечатать другие стихи Дмитриевой уже за ее подписью. И, конечно, все негодование С.Маковского, который был больше всех влюблен в Черубину, обрушилось на Волошина. Но поэт вскоре уехал в Париж. Он сам позже описал ярко и живо все подробности произошедшего в «Истории Черубины».

Волошин любил различные розыгрыши, постоянно рождаемые его неистощимой фантазией. Свободой, раскованностью и парадоксальностью отличается и стиль его статей. Объясняя свою манеру, он писал В.Брюсову: «Вас обижает то, что я не хочу убеждать в правоте своих мыслей. Я хочу только бросить горсть новых идей — и посмотреть, как они взойдут. Зачем непременно класть на мысли клеймо моих доказательств? Пусть читатель найдет собственные, — и тогда он будет считать эти мысли своими. И только тогда они дадут всходы».

В феврале 1910 года, когда Волошин уже был известным поэтом и критиком, в Москве вышла его первая книга «Стихотворения. 1900–1910». Она получила в основном положительные отзывы В.Иванова, М.Кузмина, В.Брюсова, В.Полонского и др. Но многие, отмечая высокое техническое мастерство, писали о Волошине как о «головном», книжном поэте, в его стихах видели «не столько признания души, сколько создание искусства» (В.Брюсов). М.Шагинян сформулировала это так: «В нем всегда мастер преобладает над импровизатором». Сам Волошин, во всем стремящийся к совершенству, конечно, придавал особое значение форме стиха: «Мне легко дается стих. Я довел требования к нему до такой степени, что мне очень трудно писать стихи — и я пишу их очень мало».

Стихи Волошина наполнены философскими раздумьями, попытками осмыслить собственную судьбу и человеческое существование с мистической точки зрения. В венке сонетов «Corona astralis» (в переводе с латинского «Звездный венец») он пытался объяснить тайну невозможности счастья и внутреннего умиротворения для истинных «скитальцев и поэтов»:

В мирах любви — неверные кометы, — Закрыт нам путь проверенных орбит! Явь наших снов земля не истребит, — Полночных солнц к себе нас манят светы.

Ах, не крещен в глубоких водах Леты Наш горький дух, и память нас томит. В нас тлеет боль внежизненных обид — Изгнанники, скитальцы и поэты!

Тому, кто зряч, но светом дня ослеп, Тому, кто жив и брошен в темный склеп, Кому земля — священный край изгнанья,

Кто видит сны и помнит имена, — Тому в любви не радость встреч дана, А темные восторги расставанья!

В 1910-х годах Волошин написал ряд статей, которые печатались в газетах и журналах под общей рубрикой «Лики творчества». Это в основном статьи о современниках — о французских и русских художниках и поэтах: М.Врубеле, В.Борисове-Мусатове, Н.Сапунове, К.Богаевском, М.Сарьяне, А. де Ренье, П.Клоделе, О.Редоне, И.Анненском, В.Брюсове, М.Кузмине, С.Городецком и др. Волошин стремится увидеть главное, «дать цельный лик художника», воплотить его в словах. Он был убежден в том, что творчество мастера не просто индивидуально, но нераздельно с его личностью: «Если я, как поэт, читаю душу его по изгибам его ритмов, по интонации его стиха, по подбору его рифм, по архитектуре его книги, то мне, как живописцу, не меньше говорит о душе его и то, как сидит на нем платье, как застегивает он сюртук, каким жестом он скрещивает руки и по дымает голову. Мне мало прочесть стихотворение, напечатанное в книге, — мне надо слышать, как звучит оно в голосе самого поэта; книга мертва для меня, пока за ее страницами не встает живое лицо ее автора». Таким образом, для Волошина цель критика — помочь автору найти этот лик и помочь читателю разглядеть авторскую индивидуальность. Поэтому и стиль его статей-портретов совершенно особенный. Это свободный разговор на определенную тему, дающий читателю представление о своеобразии каждого художника, дарящий ему возможность увидеть не только особенности его творений, но и живые черты его реального облика.

В предвоенные годы Волошин издает несколько своих книг: сборник статей «Лики творчества» (1914), перевод книги П. де Сен-Виктора «Боги и люди» (1913), перевод рассказов А. де Ренье «Маркиз д'Амеркер» (1914). Кроме того, он постоянно занимается живописью, к этой работе он предъявляет такие же высокие требования, как к стиху. Еще в 1902 году Волошин начал писать маслом, позже он осваивает технику темперы, а в 1914 год — акварель. Волошин общается с художниками, выступает на различных диспутах и вечерах поэзии, живет то в Париже, то в Москве, то в Коктебеле, собирает материалы для биографии В.И.Сурикова. Его труд стал первым и долгое время единственным источником знаний о великом художнике. Волошин понял и истолковал творчество Сурикова так, как никто другой.

В 1912 году Волошин выступил против излишнего натурализма в искусстве и осудил натуралистические черты в творчестве И.Е.Репина в связи с нашумевшим покушением на репинскую картину «Иван Грозный и его сын Иван». Массовая газетная критика и общественное мнение осудили Волошина, против него поднимается газетная травля. Все редакции для него закрываются, книжные магазины объявляют бойкот его книгам. Волошин стойко перенес все нападки, попытавшись объяснить еще раз свою позицию в брошюре

«О Репине» (1913).

Годы перед войной Волошин проводит в Коктебеле, и это дает ему возможность сосредоточиться на живописи, «заставить себя снова переучиться с самых азов, согласно более зрелому пониманию искусства».

Перед самым началом Первой мировой войны Волошин уезжает в Дорнах (Швейцария) на строительство антропософского храма Гетеанум, символизирующего объединение религий и наций. Он рубит барельефы, занимается эскизом сценического занавеса, встречается иссамим Рудольфом Штейнером. Из Дорнаха в январе 1915 года Волошин уезжает в Париж. Здесь он пишет книгу стихов «Anno mundi ardentis» («В год пылающего мира»), где события войны преломляются в античных, библейских, апокалипсических образах. Автор предстает как убежденный пацифист. Все стихи сборника пронизывает чувство катастрофы, война воспринимается как безумие народов.

Памятником эпохи являются и статьи Волошина из Парижа, публиковавшиеся в газете «Биржевые ведомости» в 1915—16 годах: «Жертвы войны», «Литература 1915 года», «Шарль Пеги», «Франция и война», в которых он выразил свой протест против войны. Он описывает с болью в сердце ужасающую картину гибели французских поэтов, художников, музыкантов, ученых на фронтах войны.

В марте 1916 года Волошин возвращается в Россию, в конце апреля приезжает в Коктебель. Как ратник ополчения 2-го разряда он подлежит призыву, но отказывается от военной службы. В письме на имя военного министра он ясно и полно высказал свою позицию: «Я отказываюсь быть солдатом, как европеец, как художник, как поэт: как европеец, несущий в себе сознание единства и неразделимости христианской культуры, я не могу принять участие в братоубийственной и междуусобной войне, каковы бы ни были ее причины. Ответственен не тот, кто начинает, а тот, кто продолжает. Наивным же формулам, что это война за уничтожение войны, я не верю.

Как художник, работа которого есть созидание форм, я не могу принять участие в деле разрушения форм — и в том числе самой совершенной — храма человеческого тела.

Как поэт, я не имею права поднимать меч, раз мне дано Слово, и принимать участие в раздоре, раз мой долг — понимание.

Тот, кто убежден, что лучше быть убитым, чем убивать, и что лучше быть побежденным, чем победителем, так как поражение на физическом плане есть победа на духовном, не может быть солдатом».

Освобождение от военной службы Волошин получил по состоянию здоровья. Он работает над составлением сборника своих избранных стихов «Иверни», который выйдет в 1918 году, надсборником переводов Э.Верхарна («Верхарн (Судьба. Творчество. Переводы)»), создает стихотворение «Подмастерье» — «поэтическое исповедание веры». Оно написано своеобразным свободным стихом, который займет большое место в творчестве Волошина.

Когда же ты поймешь, Что ты не сын земли, Но путник по вселенным, Что солнца и созвездья возникали И гибли внутри тебя,

Что всюду — и в тварях и в вещах — томится Божественное Слово, Их к бытию призвавшее, Что ты — освободитель божественных имен, Пришедший изназвать

Всех духов — узников, увязших в веществе, Когда поймешь, что человек рожден, Чтоб выплавить из мира Необходимости и Разума Вселенную Свободы и Любви, — Тогда лишь

Ты станешь Мастером.

Февральская революция 1917 года не вызывает у Волошина большого энтузиазма, так как он постоянно чувствует «интеллигентскую ложь, прикрывающую подлинную реальность революции». В «Автобиографии» он пишет об этом времени: «Редакции периодических изданий, вновь приоткрывшиеся для меня во время войны, захлопываются снова перед моими статьями о революции, которые я имею наивность предлагать, забыв, что там, где начинается свобода печати, — свобода мысли кончается». Вернувшись весной 1917 года в Крым, Волошин больше никогда его не покидает. «Ни от кого не спасаюсь, никуда не эмигрирую, и все волны гражданской войны и смены правительств проходят над моей головой».

Октябрьскую революцию Волошин воспринял как испытание, ниспосланное России: «Ни война, ни революция не испугали меня и ни в чем не разочаровали: я их ожидал давно и в формах, еще более жестоких». Никаких иллюзий у Волошина, в отличие от многих других литераторов, в это время не было. Он прекрасно сознавал, что революция — это кровь, террор и страдания.

Благонадежность, шпионаж, цензура, Проскрипции, доносы и террор — Вот достижения И гений революций!

В своих статьях («Разговор», «Гильотина как филантропическое движение», «Пророки и мстители») он предупреждал о грядущих событиях, об ужасах, в которые погрузится страна и народ в результате революции. И пророчества его, как это ни печально, сбывались с точностью. Волошин разглядел новый трагический лик России. Его стихи этих лет — бесценный документ трагического времени.

Если свобод в новом государстве становилось все меньше, то творчество Волошина, питаемое искренней болью за судьбу России, никак не лишается свободы мысли в послереволюционное время. Наоборот, трагические события послужили толчком к полному раскрытию его таланта. Он сам был убежден, что наиболее ценное и значительное создано им в поэзии после 1917 года. Волошин действительно проявил себя как мыслитель и пророк.

Осенью 1917-го и в 1918 году им были написаны стихотворения, которые составили книгу о революции «Демоны глухонемые». Это была последняя напечатанная Волошиным книга. Больше при советской власти его не издавали. В книге трагические, полные мрачных предчувствий и безысходности стихи. Голос поэта зазвучал совершенно по-новому — мощно и тревожно.

Живя в Коктебеле, Волошин стал свидетелем страшного террора в Крыму, он пытался приостановить поток убийств, вступаясь за отдельных жертв, и облегчить страдания; он молился и помогал практически. У него прятались и белые, и красные, имя его было в списках людей, предназначенных к ликвидации. Об этом рассказано в его автобиографической прозе («О Н.А.Марксе», «О Мандельштаме, Эренбурге и других») и стихах.

В 1919 году Волошин создает цикл стихов о Гражданской войне. Одно из стихотворений называется «Неопалимая Купина», которое и дало название новой книге стихов. Россия, раздираемая усобицей, для поэта жива и даже бессмертна — таков смысл символа Неопалимой Купины. В стихотворении «Гражданская война» есть строки, которые звучат как вызов, но в то же время в них с особой силой звучит боль за страдающих и погибающих с обеих сторон:

А я стою один меж них В ревущем пламени и дыме И всеми силами своими Молюсь за тех и за других.

Волошину удалось найти такие слова, которые одинаково близки и понятны были и белым, и красным. Его стихи ходили в правительственных листовках на обоих фронтах, они распространялись по России в тысячах списков, но печатать их никто не решался. Волошин стал одним из первых поэтов самиздата, находясь в положении писателя вне литературы. Но в русской литературе этого периода, пожалуй, не было другого поэта, который бы столь решительно, смело и честно выступил против террористических актов и «красных», и «белых» («Красная пасха», «Террор», «Потомкам»).

В эти сложные годы Волошин участвует в спасении очагов культуры Крыма и в просветительской работе новой власти. В 1920–1922 годах он колесит по Феодосийскому уезду «с безнадежной задачей по охране художественных и культурных ценностей», читает курсы лекций в Народном университете, в Симферополе, Севастополе, участвует в организации Феодосийских художественных мастерских.

Волошин пишет цикл философских поэм «Путями Каина» о «трагедии материальной культуры», губительных сторонах цивилизации и технического прогресса, создает поэму «Россия» (1924), где обращается к петербургскому периоду в истории страны, видя именно в том времени начало революционного процесса. Поэт верил, что, пройдя все испытания, совершив жертвенный подвиг, Россия воскреснет из бездны, возродится обновленной, верил в возможность переплавить в человеческой душе зло в добро. В основе этой позиции была религиозность поэта, которая помогала оценивать события в перспективе вечности. В своем творчестве поэт все чаще обращается к судьбам русских религиозных подвижников. Он создает в последний период жизни поэмы «Протопоп Аввакум», «Святой Серафим», стихотворения «Сказание об иноке Епифании», «Владимирская Богоматерь».

Волошин смиренно сносил все лишения и напасти и, хотя бедствовал не меньше других, жил почти постоянно в большой материальной нужде, однако творческие силы его были на подъеме. В стихах он пытался осмыслить происходящее в России с исторической, философской, религиозной точек зрения. В стихотворении «Доблесть поэта» так определил единственно приемлемую для него позицию:

В смутах усобиц и войн постигать целокупность. Быть не частью, а всем: не с одной стороны, а с обеих. Зритель захвачен игрой — ты не актер и не зритель, Ты соучастник судьбы, раскрывающей замысел драмы. В дни революции быть Человеком, а не Гражданином: Помнить, что знамена, партии и программы То же, что скорбный лист для врача сумасшедшего дома. Быть изгоем при всех царях и народоустройствах: Совесть народа — поэт. В государстве нет места поэту.

Конечно, для идеологов нового государства подобные взгляды поэта были неприемлемы. В 1923 году в журнале «На посту» появляется статья «Контрреволюция в стихах М.Волошина». Вскоре творчество поэта было взято под негласный запрет. О публикации стихов не могло быть и речи, но поэт утешался тем, что «Почетней быть твердимым наизусть / И списываться тайно и украдкой», что и случилось с его стихами. Его творческая судьба была не исключением в те годы, но свою трагедию он переживал по-своему:

Я — не изгой, а пасынок России. Я в эти дни — немой ее укор, Я сам избрал пустынный свой затвор Землею добровольного изгнанья, Чтоб в годы лжи, падений и разрух В уединеньи выплавить свой дух И выстрадать великое познанье.

Несмотря на все трудности, Волошин продолжал работать и считал жизнь, какая бы она ни была, великим счастьем. Его дом в Коктебеле благодаря деятельности и радушию хозяина превратился, по словам А.Белого, «в один из культурнейших центров не только России, но и Европы». С середины 1900-х годов в Коктебеле собирается литературная молодежь (Алексей Толстой, Марина и Анастасия Цветаевы, Осип Мандельштам, Софья Парнок и др.). Позже в доме поэта побывали А.Белый, В.Брюсов, М.Булгаков, В.Вересаев, Е.Замятин, И.Эренбург и многие другие писатели, художники, ученые, артисты, музыканты. Помогала принимать гостей, создавать уют вторая жена поэта Мария Степановна Заболоцкая, с которой Волошин познакомился в 1922-м и с каждым годом все сильнее ценил как «подлинного друга, сотрудника и спутника».

В доме поэта сложился неповторимый микроклимат, который создал он сам, его теплота и любовь к людям. Волошин как человек сильного обаяния, наделенный уникальным качеством человечности, сумел создать в своем доме особую атмосферу высокой духовности, творческого поиска, которая притягивала туда многих людей. Здесь все были равны, и единственное, что требовалось от каждого, — «радостное приятие жизни, любовь к людям и внесение своей доли интеллектуальной жизни», отмечал Волошин в одном из писем. И поэт держал двери своего дома постоянно открытыми. В послереволюционные годы дому не однажды грозила опасность разграбления, а Волошину — выселение из него. В 1929-м Волошин попытался передать Дом поэта Союзу писателей, чтобы сохранить библиотеку и собранный за многие годы архив, но натолкнулся на равнодушие литературных чиновников, которые, не уведомив хозяина, сдали дом в аренду Партиздату. Отстоять дом удалось, но после пережитых волнений у Волошина произошло кровоизлияние в мозг, от которого он так полностью и не оправился. Последние годы его жизни — это медленное умирание от болезней, безмерных унижений, стрессов, безнадежности, замалчивания и нищеты.

В июле 1932-го поэт скончался. Ему было только 55 лет. Похоронили его по завещанию на вершине приморского холма Кучук-Янышар. Марина Цветаева, которая была дружна с Волошиным многие годы, узнав о его смерти с опозданием, так как жила в эмиграции, написала:

Ветхозаветная тишина. Сирой полыни крестик… Похоронили поэта на Сам ом вы соком м е ст е.

Так и во гробе еще — подъем Он даровал — несущим.

…Стало быть, именно на своем Месте, ему присущем.

Выше которого только вздох Мой из моей неволи. Выше которого — только Бог: Бог — и ни вещи боле.

В последние годы жизни, когда Волошина одолевали болезни, когда он уже не писал стихи, почти не мог рисовать, он, размышляя над своей участью, записывает в дневнике: «А смогу ли я быть просто хорошим и чутким человеком?» И теперь можно сказать, что это трудное дело ему удалось, многие люди вспоминали с благодарностью Волошина, хранили как бесценный дар все то, что он сделал для них.

В литературном наследии Максимилиана Волошина осталось много автобиографических материалов: дневники, письма, проза, заметки. В 1932 году он начал писать воспоминания, к которым предъявлял такие же высокие требования, как и ко всему своему творчеству. Вдохновляемый Марией Степановной, преодолевая недомогания, он успел написать о гимназических годах, о времени Гражданской войны в Крыму, об истории генерала Н.Маркса, о И.Эренбурге, Б.Савинкове, О.Мандельштаме, о строительстве Ге-теанума… И во всех этих рассказах мы слышим живой голос поэта. Он всегда был интересным рассказчиком, эта черта запечатлелась ивего мемуарах.

Многие статьи и очерки Волошина тоже можно отнести к автобиографическому жанру. В них зафиксированы события, участником и свидетелем которых он был, созданы портреты его выдающихся современников. Волошин всю жизнь был великий выдумщик и фантазер, ценил игру, как творческое преображение жизни, был мастером парадоксов, но в том, что касается фактов литературной и художественной жизни, он стремился к документальности. Его желание «чертой и словом закрепить преходящий миг» оставило нам неповторимые свидетельства о времени и о поэте. Мы можем увидеть прошедшее глазами великого поэта и тем самым расширить рамки своего существования, продлить свою жизнь в прошлое. Как писал Волошин: «Мы заключены в темницу мгновения. Из нее один выход — в прошлое. Завесу будущего нам заказано подымать… Для человечества воспоминание — все. Это единственная дверь в бесконечность». И как Волошин держал все время открытой дверь своего дома в Коктебеле, так и в этой книге дверь в прошлое гостеприимно открыта для нас поэтом.

Все даты бытия

Андорра ^{1}

Был конец мая. Салоны кончались. В Париже становилось пыльно и душно.

На киосках красовались соблазнительные объявления о дешевых поездках на берег моря, в горы, в Италию. Очевидно, надо было куда-нибудь уехать…Андорра… Андорра?..

Не представляю хорошенько, как это слово попало мне в голову.

При этом имени у меня явилось только одно очень смутное и очень далекое воспоминание из географии Смирновского. ^{2} А в конце ее мелким шрифтом напечатано:

«…Монако — самое маленькое государство в Европе… Сан-Марино в Италии… Третье место по величине занимает Андорра… Находится в Пиренеях… Занимает площадь в 36 кв. километров и имеет 6000 жителей…»

А почему же бы и не в Андорру?..

Я зашел в библиотеку Св. Женевьевы:

Дайте мне, пожалуйста, что-нибудь об Андорре.

Как-с?

Об Андорре…

Est-ce que cela se mange?

— Нет. Это государство, находящееся под протекторатом Франции.

В Центральной Африке?

Нет, в Пиренеях…

C'est epatant!!!

Библиотекарь взглянул на меня очень недоверчиво и для вида справился в большой книге:

— Нет, у нас ничего нет.

Это как будто бы вполне подходило к моим целям…

Для проверки я купил томик Бедекера, касающийся Пиреней.

Там в конце одной страницы я нашел такую заметку, напечатанную петитом:

«Андорра — Виелла (1800 метров). Деревушка в 700 обитателей. Имеет значение только как столица государства того же имени.

Красиво расположено у подошвы Аклара над плодородной и живописной долиной.

Постройки бедны и достопримечательностей никаких не имеет, кроме первобытных нравов своих обитателей, государственного устройства да скромного дворца, который служит местом заседания Государственного совета, местом ночлега для его членов, зданием суда, городской ратушей, школой и тюрьмой.

Республика Андорра — маленькое независимое государство между Францией и Испанией, в гористой местности. Ширина и длина его не превышает 30 км по птичьему полету. ^{3} Жителей около 6 тысяч.

Главное занятие жителей — контрабанда».

Затем шло несколько хронологических дат и указание на то, что самая легкая дорога ведет через Госпиталет, а проехать по ней можно только верхом. Это было уже значительно полнее, чем в географии Смирновского.

Но самое отрадное в этой заметке было отсутствие указаний на отели и на проезжие дороги.

Этого было достаточно, чтобы решить мое путешествие.

Справившись с картой французских Пиреней, я увидел, что кроме дороги на Акс и на Госпиталет возможна и другая — через городок Тараскон, деревню Викдессос и горный проход около пика Монт-кальма.

Я убедил идти вместе трех художников, и вечером мы были готовы.

Билет третьего класса до Тараскона, — спросил я в кассе Орлеанского вокзала. — Mais pas a Tarascon de Dodet, mais a Tarascon en Ariege.

Tarascon sur Rone?

Mais non dons: Tarascon en departament d'Ariege.

Такого нет, — категорически заявила кассирша, справившись в указателе.

— Ну так давайте мне билет до Тулузы. Окончательно мой выбор был вполне удачен. На рассвете я был в Тулузе.

Потом около часу мы сидели на пустынной платформе маленькой станции Foix в предгорьях Пиреней в виду развалин огромного замка графа Гастона де Фуа ^{4} , бывшего сюзерена Андорры, а в 11 часов крошечная проселочная железная дорога доставила нас на платформу станции Тараскон.

Городок был маленький. Улицы пустые. Мы взвалили наши мешки на плечи и пошли по белому шоссе, уходившему в зеленую долину. От Парижа нас отделяло всего 12 часов.

До Викдессоса вела широкая проезжая дорога, и навстречу часто попадались люди и повозки. За Викдессосом она превратилась из шоссейной в проселочную.

В Оза мы прошли мимо домика французской таможни и свернули на маленькую тропинку.

Отсюда начиналась полная пиренейская глушь. Последним французским жильем на нашей дороге по карте являлась деревушка Марк, где мы должны были заночевать.

Вечерело. Тропинка перебежала по каменному мосту над водопадом, раздвоилась, и одна ее ветка закружилась вверх по горному склону, где постройки деревни неясно отделялись от скалистых осыпей.

Дома, грубо сложенные из дикого камня, подымались друг над другом, лепясь по крутому склону. На поворотах тропинка образовывала маленькие площадки между домами, покрытая черной глубокой грязью и крупными камнями.

Ни на улице, ни в домах ни души. Наконец мы набрели на мальчика, глядевшего на нас испуганными глазами из груды бревен.

Что это… разве в деревне никого нет?

Oui…

Но кого-нибудь ведь можно все-таки здесь найти?

Oui…

Ты живешь вот в этом доме?

Oui…

Я постучал в деревянную дверь. Ответа не было.

Есть кто-нибудь в этом доме?

Oui…

На вторичный стук не было никакого ответа. Мы сложили свои ранцы и сели отдыхать на бревнах, ожидая появления человеческой души.

Тогда дверь приотворилась, и в щелку выглянуло желтое женское лицо.

Нельзя здесь где-нибудь найти ночлег?

Не знаю… едва ли…

— Как же нам быть? Мы идем в Андорру… Больше уже нет жилья по дороге…

Голова спряталась снова, и дверь закрылась. Через несколько минут послышались шаги, и на крыльцо вышел высокий человек в форменной кепи.

Bonjour, messieurs… dames!

Monsiuer…

Он стал нас вопросительно рассматривать.

Мы путешественники-художники. Идем в Андорру. Не можете ли вы нам указать, где здесь можно переночевать?

Переночевать… — Он сомнительно покачал головой. — Вы немцы?

Нет, русские.

Это произвело магическое действие.

Да вы, может, к нам зайдете? Жена моя яичницу устроит. А ночлег мы отыщем…

Наш супрефект, когда собирал нас два года назад, все говорил нам, что у нас теперь союз с Россией, что теперь мы все равно что братья, — говорил нам лесной сторож спустя полчаса, когда мы уже ели горячий омлет, а он сам сидел с женой по обеим сторонам большой пасти черного закопченного камина, в котором потрескивали дрова, и их фигуры выделялись на красном фоне неопределенными силуэтами, как на картинах Израэльса. ^{5}

Сумерки уже расползлись по долинам.

А что, тропинка до Андорры достаточно ясна? Нигде сбиться нельзя?

Нет, вам же лучше будет взять проводника. Я вам дам одного молодого человека — он часто ходит в Андорру. Только выйти вам надо будет не позже четырех часов.

По каменистой уличке, круто поднимавшейся в гору, лесной сторож привел нас на сеновал, который должен был служить местом нашего ночлега.

— Только тут нужно осторожно ступать, — предупредил он, становясь на шаткие и довольно редкие балки, балансировавшие под ногами. — Лучше прямо ложитесь.

Мы последовали его совету и хорошо сделали. Выходя, он задел ногой один из брусьев.

Трах… тарарах… тах… тах…

Слышно было, как брус ударился об стену… Посыпались камни. Слабый свист рассекаемого воздуха… наконец глухой далекий удар об землю. Однако…

— Да, здесь довольно глубоко, — заметил лесник, переступая уже на ту сторону высокого каменного порога.

Очевидно, здесь не только ступать, но и шевелиться было опасно. Было совсем темно. Сено сильно пахло. Слышалось грохотание горного потока. Сквозь сон иногда казалось, что этот грохот покрывается временами другим грохотом, еще более громким и прерывистым, далеко откликающимся в долинах. Потом было слышно, как по со ломенному намету крыши мягко забарабанили крупные капли дождя…

Скрип заржавленной петли разбудил меня. В стороне двери было красное пятно фонаря.

Что, уже пора?

Скоро четыре часа.

Небо было ясно. Послегрозовые звезды были как-то особенно ярки и блестящи. Месяц в последней четверти освещал неярким светом маленькие четвероугольники домов, сползающих вниз. И опять-таки во всей деревушке не было ни одной живой души.

Мы спустились к тому же дому, где мы были вечером, и напились на дорогу молока.

— Вот и ваш проводник, — указал нам лесник на человека, лицо которого не было видно под тенью шляпы.

Тот не сказал ничего и пошел вперед легкой походкой, опираясь на длинную палку. В голове было как-то смутно и пусто от недоспан-ной ночи. Подкованные сапоги стучали резко и отчетливо, изредка взвизгивая о камень. Внизу шумел все тот же поток. Мы перешли по каменной арке моста на другую сторону долины, обогнули белое пятно новой, только что построенной церкви и начали подниматься в гору. Долина была узка и высока, и поэтому зари не было видно. Только небо зеленело, и звезды гасли.

Даже когда совсем рассвело и наступил день, солнце еще не проникло до дна глубокой долины, и было странно чувствовать ту же ночную предрассветную сырость и ночной воздух, когда верхние скалы были давно уже залиты светом.

Подъем шел широкими ступенями. За широкой овальной поляной, заросшей мягкой, ярко-зеленой альпийской травой, поднималась крутая стена. Когда кончился этот подъем, снова была поляна, и только изредка мелькали вдали угольные черные вершины, испещренные белыми ледяными инкрустациями.

Деревья становились все реже и наконец с одним подъемом сразу исчезли. Тогда начали между камней показываться зеленовато-бурые заросли, кое-где прорезанные кровавым подтеком, — альпийские розы. Почва становилась сырее. Уже кое-где в ложбинках совсем близко виднелись сугробы уцелевшего снега.

Трава превращалась в сплошной цветочный ковер. Ручей в своем течении не прорывал уже земли, а прямо тек по мягкой траве, пригибая гибкие стебельки цветов.

Каждый раз после утомительного подъема на следующую ступень казалось, что это уже конец, но на другом конце неизменно высилась новая стена из черных осыпей и зубчатых камней.

Пересекая одну такую овальную поляну, до краев полную зеленой сырой травой, мы наконец выступили из ночной тени на дневной свет. Было уже девять часов утра. Теперь та долина, по которой мы шли с самого утра, достигла своего предела. Впереди, но еще далеко от нас, черной, почти отвесной стеной поднимался главный кряж Пиреней, в который упиралась наша долина.

Тропинка окончательно потерялась и исчезла в болотистых кочках. Ноги глубоко увязали в черную жидкую землю, почва вздрагивала под ногами, как студень, и тяжело хлюпала.

Мы повернули круто налево и стали подниматься прямо в гору. Тропинка снова показалась и завертелась быстрыми крутыми зигзагами.

Еще час подъема, и снова зеленая поляна. На этот раз мы уже в полном альпийском мире. Выше уже нет травы — одни черные скалы и белые пятна снега, который подползает к самой траве. По каждому склону струятся тысячи светлых струек, точно мелкая сеть серебряных жилок, наполняя весь воздух серебристым звонким гамом.

Нас обступает овечье стадо. Овцы жмутся одна к другой и обнюхивают и лижут наши руки, ища хлеба.

Мы подходим к пастуху и после обмена приветствиями складываем наши ранцы на зеленую траву и садимся, с облегчением вдыхая чистый воздух, который пахнет весной и талым снегом.

Пастух — старик. Щурясь от солнца, он вглядывается в нас своими выцветшими глазами.

Вы откуда?

Теперь из Парижа…

Он чиркает спичкой об камень, закуривает трубку и все время не спускает с нас мутных слезящихся глаз.

— А вы бывали когда-нибудь в Париже?

— Я?.. Бывал… давно… Солдатом был… в 71 году нас гоняли… Во время коммуны… Точно баранов гоняли… Скверное время…

Проводник наш начинает расспрашивать о состоянии проходов.

— Нет, теперь через (неразб. — В.К. и З.Д.) не пройдешь, снега много. Идите через (неразб. — В.К. и З.Д.). А то там камни… провалы… Скверные места…

Мы снова навьючиваемся нашими ранцами, а старик все еще шевелит губами и бормочет: «Как баранов гоняли…»

Теперь подъем уже начинается нешуточный. Каждый шаг надо взвешивать и тщательно выбирать следующий камень, на который надо ступить. Тропинки больше нет, зато всюду вода и камень. Вода струится по крутому склону, будто одной пеленой. Мы идем по щиколотку в воде.

Через каждые пятнадцать минут мы садимся. Чувствуется уже редкость воздуха. Ранец тянет невыносимо плечи и тянет назад. Перед глазами только пара черных ботинок, подбитых гвоздями: это ноги проводника, идущего впереди. Он ступает отчетливо и равномерно. Это однообразное чередование черных ботинок, порыжелых к подошве, и это беспрерывное движение струек воды, которые уносят в себе и голубые клочки неба и черные блики скал, доводят до какого-то галлюцинирующего состояния.

Во время кратких отдыхов, когда на минуту спадает с плеч безнадежная тяжесть ранца, в голове идет все то же тяжелое однообразное движение ботинок, подбитых гвоздями, и глаз остается невосприимчив к горизонтам, которые развертываются все шире. Он по-прежнему продолжает следить жилки синего неба, убегающего в струйке воды, и старается почему-то запомнить расположение нескольких камней, между которыми пробегает она.

Несколько раз мы пересекаем широкие сугробы слежавшегося снега. Я стараюсь попасть ногой в след проводника, и когда это не удается, то нога глубоко проваливается в сырой снег.

Подъем давит, как тяжелый кошмар. Каждый шаг уже стоит тяжелого напряжения. А конца все нет. Черные пропасти по сторонам все глубже, все безотраднее, и остается только одно, почти бессознательное желание: заглянуть по ту сторону хребта, по ту сторону перевала, которое одно поддерживает возможность идти. Перевал…

Здесь снега нет… Зато резкий и упругий ветер с силой рвется на юг сквозь эти ворота. С головой закутавшись в плащ, я падаю на землю, стараюсь при этом, чтобы ноги все-таки остались выше головы, и почти моментально погружаюсь в мертвый сон. Через полтора часа я просыпаюсь, потому что солнце начинает мне жечь щеку.

Странное ощущение — воздух холодный, а солнце обжигает. Голова чиста, но тело все изломано.

Приподымаюсь и осматриваюсь. Сзади Франция. Оттуда мы пришли: черная пропасть, окруженная мертвым кольцом совсем черных изорванных вершин, которые заслоняют горизонт. Кое-где снег.

Впереди круто вниз идет долина и загибает к югу. В том месте, где она загибает, уже показываются деревья и леса. Но это все глубоко внизу. Ближе — крутой снежный склон и зеленые скаты. Это Андорра.

Мои спутники подымаются, и мы снова трогаемся в путь.

По глухим местам Испании ^{6}

Вальдемоза

Каменная лестница пристани, высокая, стройная и легкая колонна с фигурой Колумба, громадное здание таможни, и аллея пальм на набережной, и пестрый муравейник человеческих фигур, и лес мачт, и шпицы церквей — все это медленно стало раскачиваться и уплывать куда-то назад. Мы отчалили.

Барселона, красивая, блестящая, со своеобразной вычурностью в архитектуре, с узкими улицами, расцвеченными разноцветными тканями занавесок и горячими лучами, пробившимися из-за крыш, Барселона, полная этой пестроязычной южной толпой, которая кипит днем и ночью под тенистыми платанами Rambla ^{7} , гогочет в кофейнях, залитых электрическим светом, свистит и рукоплещет во время боя быков и мрачно молчит в рабочих кварталах, Барселона — en sitio у en belleza unica, по комплименту, сделанному ей Сервантесом, делалась все меньше, меньше и постепенно заволакивалась синим туманом.

Еще виднелась крепость Монтхуан ^{8} , которая прилегла на плоском, бесцветном холме, сторожа заколдованный город, повитый лентами дыма и тумана, но уже направо и налево стали развертываться бесконечные дали гористых берегов, а кругом корабля заиграли и запрыгали синие волны, весело потрясая белыми хребтами, белизна которых казалась еще ярче на этом глубоко-синем тоне средиземной волны, который так резко изменяется в Гибралтаре и Дарданеллах, принимая в себя неприятный и мутный зеленый оттенок.

Солнце ложилось на мягкую белую вату облаков, окутавших горы. Но облака разошлись, горы расступились, и сквозь широкую брешь выглянул торжественный четвероугольный профиль горы Монтсеррат, на которой лежит монастырь того же имени ^{9} — национальная святыня Испании, окруженная ореолом легенд и исторических событий.

Экзальтированная фантазия средневековья перенесла сюда мечтательную фигуру Парсифаля, и, по легенде, рыцари Святого Грааля невидимо собираются и теперь на этой безлесной вершине. Игнатий Лойола обдумывал здесь свой план о завоевании мира.

Солнце опустилось за выступы далеких гор, волны запунцовели и погасли. По палубе парохода растянулись во всех направлениях темные фигуры пассажиров, расположившихся на ночлег.

Было уже совсем светло, когда я, приподняв голову, увидел в нескольких шагах от борта парохода огромную каменную стену. Это были западные обрывистые берега Майорки. Море было ясно, как зеркало, и пароход огибал берег, почти вплотную подходя к каменным обрывам. Потом берега начали становиться ниже и разнообразнее. Мыс выглядывал из-за мыса, и, глядя на эти серые камни, только кое-где исчервленные черными пятнами хвои и кустарника, можно было подумать, что остров представляет полную пустыню.

Около семи часов утра в глубине широкого залива, который был обхвачен плоской дугой земли (уже совершенно низко), показалась узкая белая полоска.

Это была Пальма, столица Балеарских островов. Пред глазами проплыл замок Бельвер, стоящий на вершине совершенно правильного конического холма с пологими краями, затканными густыми южными соснами. Мы вошли в порт.

Неизбежная и мучительная процедура водворения в гостинице, а затем — осматривать город.

Ослепительно белый город, под ослепительно жгучим солнцем, на берегу ослепительно синего моря.

Ослепительно белый… Это не совсем точно передает впечатление. Это скорее цвет только что вымытых простынь, сушащихся на солнце. Что-то не вполне сухое, немного полинялое… чуть заметные следы синьки — вероятно, отсветы от моря.

Дома высокие, с плоскими крышами. Эта квадратность очертаний еще сильнее увеличивает иллюзию с развешанным только что вымытым бельем. Кое-где на улицах пальмы. Везде лопасти кактуса.

На берегу моря собор. Он стоит на известной высоте, но и сам он громаден. Он давит город.

«Он стоит, как слон среди стада баранов», — по сравнению Тео-филя Готье, относящемуся, впрочем, не к нему.

Это странная готика, южная. А готика юга не выносит. На юге она расцветает вширь и умирает в орнаментах.

Он выстроен из желтовато-розового губчатого песчаника. Красивый и благородный оттенок. Такой оттенок приобретают только ста ринные здания на юге. Его можно изучить на стенах Святого Петра, на вилле Боргезе и в Палаццо Барберини. Это оттенок XVII-го и XVIII века в Риме.

Пальмский собор был начат значительно раньше — в XIV веке, но закончен только к началу XVII.

Кто любит северную готику, тот разочаруется, увидав его внутренность. Там прохладно и тихо, но стекла теряют свою мистическую таинственность. Рисунок их незатейлив. Цвета ярки и резки. Это оранжевые, красные и желтые цвета тамбурина и лент, обвивающих кастаньеты.

Вокруг города крепостные стены, по которым можно обойти весь город. Эта прогулка не велика.

Со стены раскрывается вид на плодородные равнины Майорки. Бесконечное море серовато-синих оливок, которые тянутся до того самого места, где начинает вздыматься западная лесистая гряда гор, прорезанная ущельями и инкрустированная скалами.

Маленький трамвай, запряженный мулами, ведет в Хуэрту у подножья Бельвера.

Это совершенная Помпея, но не в настоящем, а в прошлом. Те же маленькие домики, те же зеленые помпейские дворики, те же красные стены. Каким чудом уцелел здесь этот тип древнеримского дома? Волны исторических движений редко захлестывали на «забытые острова», как назвал их Гастон Вилье, и, может, здесь скорее, чем в другом месте, могли сохраниться обрывки римского мира.

В парке Бельвер пахнет соснами, а сквозь стволы, разомлевшие на солнце, видна синяя муть гор, белые каскады домов да желто-розовый камень собора.