Ю. Краин Я убил Степана Бандеру!

— Позвольте вас спросить, почему от вас так отвратительно пахнет?

Шариков понюхал куртку озабоченно:

— Ну, что же, пахнет… известно. По специальности. Вчера котов душили, душили…

Михаил Булгаков. «Собачье сердце»

Вместо предисловия

В общественном сознании укоренились различные мнения об основных фигурантах украинской истории — национальных героях Украины. С одной стороны, как о людях продажных, мстительных, кровожадных, корыстолюбивых, способных на все ради достижения личных целей. Чем громче имя, тем мощнее и яростнее шквал обвинений в его адрес. Кого ни возьми — Иван Мазепа, Симон Петлюра, Нестор Махно, Владимир Винниченко, — память незамедлительно подсказывает характеристику: “презренный предатель”, “конченый убийца”, “упырь-анархист”, “историческое недоразумение”. Богдан Хмельницкий? История темная — дела давно минувших дней, седая старина. Благоразумнее будет помолчать.

В этом ряду присутствует и неоднозначная, крайне противоречивая и очень яркая, колоритная фигура Степана Бандеры. Его называли и продолжают именовать “кровожадным пособником фашистов”, “пигмеем”, “ничтожеством”, “людоедом”, “фанатиком”.

С другой стороны, неуемный дружеский хор поет ему осанну, награждая титулами пламенного патриота Украины, героя, отца нации, солнца, символа и знамени Украины (недаром же “бандера” на романских языках означает “знамя”, “флаг”, “стяг”). Как тут не вспомнить песню-гимн итальянских коммунистов “Бандьера росса”?.. В старину бандерами еще называли знаменосцев.

Адепты Бандеры c щенячьим восторгом причисляют его к лику святых, считают идолом Украины. По количеству памятников он скоро сравнится с Владимиром Ильичом Лениным.

Оппоненты повергают “национальный штандарт” к окровавленным стопам Адольфа Гитлера и старательно втаптывают ныне почти узаконенное украинское божество в грязь. Они же немного иначе понимают фамилию Бандеры, утверждая, что она, скорее всего, происходит от немецкого Bandit, что в переводе вряд ли нуждается. А кое-кто ехидно вспоминает Киплинга с его бандерлогами...

Подобная многоцветная палитра мнений свидетельствует прежде всего о том, что посредственностью Степан Андреевич Бандера ни в коем случае не был. Иначе не завязывалось бы вокруг его личности столь яростных, непримиримых, жарких споров и дискуссий, даже в наши дни доходящих до реальных взрывов и кровопролития.

Автор никоим образом не стремится к реабилитации лидера украинских националистов, как и к тому, чтобы в очередной раз предать его анафеме ради самой анафемы. Единственным и искренним было и остается желание воссоздать подлинную историю жизни и гибели Степана Андреевича Бандеры. То ли безумно влюбленного в Украину, то ли самовлюбленного...

Но если рассматривать Бандеру как символ или флаг украинского народа, а дела и идеи его считать Священным Преданием нации, то становится, к горькому сожалению, ясно, отчего чистоплотные, брезгливые европейцы с крайним недоверием, опаской и подозрением посматривают на эту загадочную нэзалэжну державу — Украину, претендующую на членство в аристократичном ЕС.

Недаром вольнодумец Вольтер, размышляя об Украине, в свое время писал: “Это земля запорожцев — самого странного народа на свете. Это шайка русских, поляков и татар, исповедующих нечто вроде христианства и занимающихся разбоем; они похожи на флибустьеров… Плохое управление погубило здесь то добро, которое природа пыталась дать людям…”

“Украина” в переводе на русский значит “окраина”. Окраина — граница. Стало быть, украинцы — своего рода пограничники в зеленых фуражках, призванные быть верными охранителями своей территории. А также истории, традиций, обрядов и бессмертных героев. Но только ли своей? Может быть. Не станем путаться в филологических упражнениях.

При оценке личности Степана Бандеры мы постараемся оставаться предельно осторожными и оперировать только фактами, какими бы прискорбными они ни были.

ЗАПАДНЫЙ БЕРЛИН.

12 АВГУСТА 1961 ГОДА

— …My name is Bogdan Stashinsky. I am agent of KGB, — медленно, cтарательно выговаривая каждое слово и чуть запинаясь, словно стыдясь своего акцента, произнес молодой человек, глядевший в лицо дежурного сержанта отделения американской военной полиции в Западном Берлине. Потом повторил все сказанное по-русски, а потом и по-немецки. — Меня зовут Богдан Сташинский. Я являюсь агентом КГБ… И после небольшой паузы добавил: — Два года тому назад я по заданию Москвы убил в Мюнхене Степана Бандеру. Вы меня поняли?

— Stop! Stop! — озабоченно среагировал сержант Бентли, вскакивая со стула. — Stop! Ну-ка, ну-ка! Кого ты там убил?!

Рука потянулась к оружию.

Простой, как монетка достоинством в пятачок, сержант ничего не понял. Слабый в вопросах политики, он вообще был нелюбопытен, как и большинство его соотечественников. Ни о каком Бандере он слыхом не слыхивал и даже вряд ли сумел бы отыскать на карте Украину, потому что на кой черт она ему сдалась? Но он был полицейским и не замедлил сделать стойку, услышав слово “убил”. Все прочее представлялось ему второстепенным.

Осипший голос молодого человека окреп:

— Я убил Степана Бандеру, лидера украинских буржуазных националистов. — Богдан взглянул на свою спутницу, которая протиснулась за ним cледом в тесный служебный кабинетик дежурного сержанта и теперь тихим, серым мышонком сидела на стуле у стены, время от времени испытующе поглядывая на кающегося грешника. — Записывайте: два года тому назад, 15 октября 1959 года, я стрелял в него из спецоружия. И после моего выстрела он скончался.

— Stop! — еще раз решительно остановил своего собеседника взопревший сержант. Он уже расстегнул кобуру. Нажав кнопку селекторной связи, нервно скомандовал: — Ленни, срочно доложи полковнику, что у нас тут ЧП. Найди переводчика с русского. Дика или Роберта, все равно кого… И чтобы быстро! — Спохватившись и вспомнив о расстегнутой кобуре, добавил: — Еще вызови пару наших ребят с автоматами, пусть встанут в коридоре у моей двери… Когда? Дура, твою мать! Вчера!..

Сержант осторожно уселся в свое потертое кресло и, не спуская глаз с визитеров, закурил “Лаки страйк”. Он вспомнил: когда заступал на дежурство, раздался звонок из немецкой полиции, западноберлинской конечно. Шуцманы сообщили, что у них в участке находится некий молодой человек, который заявил, что он русский, и потребовал немедленной связи с американскими властями по чрезвычайно важному делу. И вот они его сейчас могут доставить.

Он дал добро, но никак не ожидал, что упомянутый русский войдет к нему так вот запросто, без сопровождения. Немчура обалдела. Не иначе объелась своего хваленого порядка.

Русский словно прочел его мысли, вскинул руки:

— Я без оружия, можете обыскать. Охрана уже за дверью…

Бентли сумрачно смотрел на него.

Не каждый день заявляется к тебе агент КГБ и бормочет о каком-то убийстве. Черт его знает, может быть, он душевнобольной?.. Или засланный провокатор?

Сержант пристально изучал своего визави: на вид лет тридцать или чуть меньше, нормального телосложения, заурядной внешности, без особых примет. Хотя вот для девок… Самец, пожалуй. Но на убийцу совсем не похож. Скорее, прилизанный клерк, ему бы бумажки в офисе перебирать, а лучше — в маркете пивом торговать или предлагать состоятельным покупателям модные костюмчики, туфли, галстуки и носки…

— Присаживайтесь, — предложил он “агенту КГБ” после долгой паузы и перевел взгляд на его невзрачную спутницу.

— Это моя жена. — Посетитель угадал его невысказанный вопрос. — Фрау Инге Поль. Вчера мы с ней бежали из восточного сектора поездом. Нам повезло. — И вдруг: — Простите, а можно попросить вас не курить? Моей жене очень плохо, она отвратительно себя чувствует после всего пережитого. Нас преследовали. Они выслали как минимум три машины сопровождения-слежки… А главное — у нас буквально на днях умер сын. Мы даже не успели его похоронить.

— Oh, no problems. Sorry, mam! — Сержант против воли смутился и аккуратно загасил сигарету в пепельнице. — Извините, уважаемая фрау. — Оглядываясь на ходу и стараясь не спускать со Сташинского глаз, он подошел к окну и широко распахнул форточку. — Не желаете ли воды?..

В этот момент в комнату, не постучавшись, вошел седой сухопарый мужчина в сером костюме и в золоченых очках. Манера держаться выдавала в нем крупную шишку. Следом проскользнул рыжеволосый полисмен, совсем мальчишка. Очевидно, это и был тот самый переводчик Дик или Роберт. Бентли было наплевать.

— Сэр, — с облегчением вскочил дежурный сержант, — этот человек, — он ткнул толстым пальцем в сторону Сташинского, — утверждает, что является агентом КГБ и что два года назад он застрелил в Мюнхене какого-то типа по фамилии… Сейчас скажу, секунду… Бан-де-ра…

Седой впился цепким взглядом в супружескую чету и произнес — скорее, прокаркал:

— Давайте, господа, не спеша и все по порядку… Сержант, вы будете писать протокол. Кстати спросить: давно ли вы служите в Германии?

— С апреля нынешнего года, сэр!

— Тогда простительно… Но все равно газетки почитывать надо бы. — Мягкий укор в устах высокого чина звучал ужаснее смертного приговора. Седой внушительно продолжил: — Бандера был фюрером всех украинских наци. Когда его убили, в прессе поднялся большой шум… Давайте начнем, господа. Дик, переводи. — Он обратился к Сташинскому: — Говорите по-русски, так всем будет проще. Представьтесь, пожалуйста. Вы...

— Я Богдан Сташинский…

СТАЛЬ ЗАКАЛЯЕТСЯ

Хотя в среде униатов и не в особом почете явно языческие и малопонятные Новогодние праздники, которые почему-то так почитают москали, но ничего не попишешь. Начиная с 1909 года от Рождества Христова в семье греко-католического священника Андрея Бандеры стали с особой торжественностью отмечать первое января — день рождения сына Степана.

В селе Старый Угринов Калушского уезда, что на Ивано-Франковщине (в те годы Станиславской области), семейство Бандер пользовалось большим уважением. Уроженец тамошних мест Андрей Бандера, успешно завершив обучение на богословском факультете Львовского университета, вернулся в родные края и сразу женился на Мирославе, дочери местного священника Владимира Глодзинского. Тесть вскоре преставился, и Андрей благополучно унаследовал его духовный сан и cлужебные обязанности в староугриновской церкви.

Это было многодетное семейство, сыновья и дочери у Бандер рождались с завидной регулярностью — каждые два года. Степан родился следом за Мартой-Марией. В 1911 году на свет явился Александр, еще через два года — дочь Владимира. В 1915-м родился Василий, в лихом 1917-м — Оксана. Далее семью пополнил Богдан, а последним ребенком в семье стала Мирослава (умершая в младенчестве).

В 1922 году, когда будущему вождю ОУН исполнилось всего лишь тринадцать лет, его мать свел в могилу беспощадный туберкулез. По другой версии у нее был рак, но местные лекари, так или иначе, оказались бессильны.

В своих автобиографических заметках Степан Бандера особо подчеркивал тот факт, что он вырос в доме, где царила “атмосфера украинского патриотизма и живых национально-культурных, политических и общественных интересов”. При этом, описывая свой многотрудный жизненный путь, Степан Андреевич ни в какую не желал (или не мог) освободиться от гнета тяжеловесных идеологических клише и нестираемых лекционных штампов, как будто “бронзовел” в собственных глазах едва ли не с пеленок.

Отец, по его словам, был большим эрудитом, книгочеем, собрал огромную библиотеку, принадлежал к числу тех западноукраинских священников, которые не отделяли дела церковные от мирских, сугубо государственно-национальных вопросов. Именно по инициативе Андрея Бандеры в Старом Угринове появились читальня “Просвита” (“Просвещение”), кружок “Родная школа”, различные сельскохозяйственные объединения. К отцу Андрею стягивался цвет местной немногочисленной интеллигенции, активисты галичанского национального движения. Среди них Степан поминал добрым словом своего родственника Павла Глодзинского, основателя первых местных сельскохозяйственных кооперативов “Маслосоюз” и “Сельский хозяин”, а также посла венского парламента Я. Веселовского, скульптора М. Гаврилко и некоторых других земляков.

Во время Первой мировой войны Старый Угринов четырежды рассекала линия австро-российского фронта. Артобстрелы не прекращались ни днем ни ночью, полсела лежало в руинах. Пострадал от бомбежки и дом семьи Бандеры. Это обстоятельство нелучшим образом сказалось на мировосприятии юного Степана.

“Тогда, летом 1917 г. (Степану восемь лет. — Ю.К.), мы наблюдали проявления революции в армии царской России и большую разницу между украинскими и московскими воинскими частями. В октябре—ноябре 1918 г., мальчиком неполных десяти лет, я пережил волнующие события возрождения и строительства украинского государства, — живописал Степан Андреевич. — …Мой отец принадлежал к организаторам государственного переворота в Калушском уезде, и я был свидетелем того, как он формировал из крестьян близлежащих сел военные отряды, вооруженные припрятанным в 1917 г. оружием… Особенное влияние на кристаллизацию моего национально-политического сознания имело величественное празднование и всеобщее воодушевление “злукой” (воссоединением. — Ю.К.) Западно-Украинской и Украинской Народной Республики в одно государство в январе 1919 года…”

Так писал вождь ОУН в своей автобиографии. Остается лишь подивиться cтоль высокому штилю, прозорливости и сознательности будущего украинского национального политического лидера, проявившихся в нем еще в 8–10-летнем возрасте. Вообще говоря, украинцы по натуре своей и вправду люди сентиментальные, неисправимые романтики — речь идет о тех, кто, как и многие представители других народов, свято верят в свою богоизбранность. И вряд ли здесь уместно говорить об особенностях национального характера.

Когда в 1918 году прежде могущественная, но гниловатая, сотканная из лоскутных государств Австро-Венгерская империя начала разваливаться и дробиться на мелкие части между Россией, Пруссией, Австрией и Польшей, галичане тут же подняли свои гордые головы и затеяли отчаянную борьбу за родные земли. Даже Степанов батюшка Андрей Бандера оставил паству и подался добровольцем в Украинскую галичанскую армию.

Разумеется, как служитель алтаря он не имел права брать в руки оружие, но солдатам, изо дня в день смотревшим в лицо смерти, отец (парох) Андрей был необходим в качестве полевого капеллана и для службы Божьей, и для исповеди, и для причастия, и для отпевания.

Война стала суровым испытанием для силы духа Бандеры-старшего. На востоке Украины ударную армию Галичины начал косить тиф, число жертв которого было значительно выше, чем павших на поле брани от штыков, шрапнели и пуль. Отец Андрей не оставлял без внимания, без доброго, слезного участия и сострадания ни одного солдата, изнемогавшего в тифозной горячке. Но и сам заболел, однако чудом избежал смерти. Выжил Божьей помощью.

Потом, после полного разгрома бравого галичанского воинства в 1920 году, он возвратился в родные края. Односельчане тотчас избрали его своим послом в парламент пресловутой самопровозглашенной Западно-Украинской Народной Республики. Просуществовала эта республика, правда, совсем недолго. Но тем не менее отцовский титул посла навечно впечатался в память Бандеры-младшего. Ребенок всегда подражает взрослым, пускай неосознанно, отождествляется с ними. Считая себя сыном посла, Степан готовил постамент для своего будущего памятника.

Биографы Степана Бандеры полагают, что его детство закончилось уже в десятилетнем возрасте, когда родители все-таки решили отправить его на обучение в украинскую гимназию в чудный город Стрый.

“В народную школу я не ходил вообще, — признавался Бандера, — ибо в моем селе… школу закрыли с 1914 г. из-за призыва учителя в армию и других событий военного времени. Обучение в объеме народной школы я получил в родительском доме вместе с сестрами и братьями, а также пользуясь периодической помощью домашних наставниц…”

Стрый произвел на юного гимназиста неизгладимое впечатление. По сравнению с родным селом этот древний, но довольно непрезентабельный, пыльный городишко с узенькими улочками и ничем не примечательными домами, костелами и прочими постройками показался ему огромным, суровым и неприветливым к приезжим провинциалам, хищным и опасным чудовищем, способным проглотить болезненного хлопчика.

Слава богу, маленькому Степану не привелось обитать в Стрые среди чужих людей. Ведь там же проживали его дед Михайло и бабушка. Но все-таки этот дом был не вполне родным, там царили свой уклад, нравы, привычки и порядки. Приходилось терпеть и мириться.

Обучение в гимназии стоило немалых денег. Точных данных об этом не сохранилось, но в целом в тех краях расходы на образование были приблизительно одинаковыми, а потому можно уверенно предположить, что за курс обучения родителям Степана ежегодно приходилось выкладывать как минимум 240—250 злотых.

Много это было или мало? Удобнее измерить все в натуральном выражении: примерно в такую сумму обходилась селянину покупка на местном скотном рынке двух добрых буренок.

Немалую брешь в скудном бюджете пробивали расходы на питание. Богатый дедовский огород оказался серьезным подспорьем. Но сало?! А куры?! Про гусей и крольчатинку вообще можно было не вспоминать…

А стоимость канцелярских принадлежностей?! А учебников?! Только один словарь тянул на 10–15 злотых.

“Материальную возможность учиться в гимназии, — суховато, по-деловому, почти как бухгалтер, подписывающий финансовые документы, отчитывался Степан Бандера перед своими читателями, — я имел благодаря тому, что проживание и содержание обеспечивали родители моего отца, которые имели свое хозяйство… Там же жили мои сестры и братья во время школьного обучения. На протяжении всего школьного года я, как повелось в отцовском доме во время ферий (праздников и каникул. — Ю.К.), в свободное от учебы время помогал по хозяйству и деду…”

Позднее, класса с четвертого, гимназист Стефка Бандера начал зарабатывать репетиторством, занимался с отстающими, нерадивыми (по сравнению с ним, конечно!) учащимися Стрыйской бурсы.

…С младенчества он рос довольно болезненным мальчишкой, суставы терзал ревматизм. Это тяжелая штука, поражающая не только конечности, но и сердце и прочие органы. Антибиотиков же в те времена еще знать не знали. Прежде всего у Степана страдали коленные суставы. Случалось даже, что порой у него отнимались ноги — не в буквальном смысле, но по причине болей. В 14-летнем возрасте из-за опухоли в колене Степан Бандера два долгих месяца пролежал в лечебнице. Немного позднее возникли проблемы с сердцем. Степан мужественно боролся с недугом. Этот тщедушный хлопчик с огнем в глазах истязал физическими упражнениями свое немощное тело до полного изнеможения, до седьмого пота. Бегал, прыгал, убеждая себя и окружающих в том, что он безумно увлечен пешими походами, лыжным спортом и даже… баскетболом.

Раньше остальных ребят, уже в третьем классе, по достоинству оценив его упорство, Степана приняли в элитные скаутские организации. Как объяснял потом сам Бандера, “основное национально-патриотическое воспитание молодежь получала в… легальных организациях Стрыя… — “Пласт” — организация украинского скаутства и “Сокол” — спортивно-движенческое (так у автора. — Ю.К.) общество”.

“Пласт” — Национальная скаутская организация Украины — появился в 1911 году, это была внеполитическая и внеконфессиональная молодежная организация с хорошо отлаженной воспитательной системой. В своей деятельности пластуны проходили три “пробы”, каждая длиною в год; если первая подразумевала постепенное впитывание национальной и христианской идеологии, то последняя была уже связана с активной деятельностью в социуме.

“Кроме того, — рассказывал Бандера далее, — существовали тайные кружки подпольной организации учеников средней школы, которые состояли в идейной связи с Украинской воинской организацией (УВО) и имели своей целью воспитание избранных кадров в национально-революционном духе, влияние в этом направлении на молодежь и приобщение старших учеников к вспомогательным действиям — революционному подполью (например, к созданию и содержанию украинского тайного университета) (? — Ю.К.), распространению подпольных и запрещенных польским правительством украинских зарубежных изданий, противодействие попыткам выхода из фронта национальной солидарности — бойкоту польских обществ, первых выборов и т. д.”.

Вот это уже было именно тем, к чему всегда лежала душа!

Пластунскую карьеру Бандера сделал стремительно.

К пластунам, как уже было сказано выше, честолюбивый Степан принадлежал с третьего класса, потом ему посчастливилось стать членом 5-го пластунского куреня имени князя Ярослава Остомысла, а затем, перешагнув через ступеньку, второго куреня старших пластунов — “Отряда Червоная (Красная. — Ю.К.) калина”.

В начале 20-х годов прошлого столетия, в школярские годы Степана Бандеры, общественно-политическая жизнь Галичины менялась буквально на глазах, и далеко не в лучшую сторону для коренных жителей этой области Украины.

В 1923 году Совет послов, члены которого долго ломали головы над вопросами обустройства жизни послевоенной Европы, признал права новообразованного Польского государства на западноукраинские земли. Правда, при обязательном условии предоставления культурной автономии местному населению. Естественно, эти условия европейских послов ясновельможные паны как раз и не считали обязательными к безусловному исполнению.

И этот сложный вопрос — кто к кому тяготел и тяготеет, Запад ли к Украине или она к Западу, — не разрешен по сей день. Но любовь их в любом случае не назовешь счастливой.

Правительство Польши сразу стало проводить жесткую и широкомасштабную политику так называемой пацификации, или полонизации, Галичины. Кстати сказать, слово “полон” по-украински означает “плен”. А “Польша” в латинской транскрипции звучит как “Полония”. Легко улавливаемое однокорневое происхождение и, по сути, сходное для западных украинцев содержание. Что до “пацификации”, то она в прямом переводе означает “умиротворение”, “успокоение”. А на самом деле это была зачистка территории.

Еще в марте 1920 года из официального обращения изъяли словосочетание “Западная Украина”. Отныне этот регион было велено со всей великопольской презрительностью величать “Малопольская Всхудня”, то есть “Восточная Малопольша”.

В скором времени сюда, во Всхудню, из нищей, тоскливой, малородящей Центральной Польши шустро потянулись охочие переселенцы с целыми выводками прожорливых детишек и прочей родни. И тут же без лишних проволочек они начали получать богатые земельные наделы на самых льготных условиях.

В 1930 году депутаты английского парламента обеспокоенно информировали руководство Лиги Наций о том, что “200 тысяч гектаров пахотной земли в Восточной Галичине и такие же площади на Волыни и в Полесье выделены польским колонистам. А местное украинское население редко когда имеет свыше 0,5—1,5 гектаров… Польские сельскохозяйственные организации получили в этом году 79 миллионов злотых в качестве поддержки от польской власти — украинские организации не получили вообще ничего…”.

Всего во Всхудню переселилось 77 тысяч осадников (так называли колонистов) — в основном офицеров-отставников польской армии. Правда, спокойно жить им не давали. Занялись пожары: боевики ОУН организовали целую серию поджогов усадеб польских переселенцев, только в июле 1930 года было сожжено около двухсот двадцати поместий. Участие в организации поджогов принимали и так называемые вредные коммунистические элементы.

“Вечерняя Москва” была начеку и оперативно комментировала предсказуемые последствия: “Полевые суды развертывают работу… Во Львове двое крестьян приговорены к смертной казни за поджог помещичьих имений…”

На государеву службу на Западной Украине стали принимать исключительно поляков и только католического вероисповедания. Хотя, объективно говоря, это объяснялось еще и тем грустным обстоятельством, что в здешних местах существовал хронический дефицит элементарно грамотных, толковых, знающих дело чиновников. Однако новые власти не нуждались в дополнительных грамотеях и отнюдь не стремились просвещать местное население. Украинские школы повсеместно закрывались, а в оставшихся лишь половина предметов преподавалась на украинском языке, все остальное — на польском. За украинскими преподавателями — в галичанских гимназиях их почтительно именовали профессорами — был установлен тотальный контроль, дабы они не осмелились выйти за рамки утвержденной в самой Варшаве (!) учебной программы.

Все те же беспокойные британские парламентарии били во все колокола: “Между 1920 и 1925 годами украинцы потеряли 2607 школ. Из каждой тысячи украинских детей в украинские школы ходит 71, а в польские или двуязычные — 929…”

“В городе я видел, как поляки, начиная от рабочего и кончая интеллигентом, на каждом шагу чинили украинцам пакости. Только и можно было слышать с их стороны: “Русин кабан”, — с грустью вспоминал минувшие дни ветеран-оуновец Мечник. — Когда наш крестьянин приходил в учреждение, то, если он не знал польского языка, сталкивался с… массой препон. Польские крестьяне-переселенцы… пользовались… займами и прочим. Польский полицай искал любую причину… чтобы административно покарать нашего селянина…”

* * *

В этом отношении 3-я Стрыйская гимназия, располагавшаяся в старинном доме “Русская бурса”, выгодно отличалась от себе подобных. По своему национальному составу она была почти полностью украинской. В эту гимназию не определяли своих отпрысков не только польские, но и отдельные несвидомые (несознательные) отцы украинских семейств. Зато здесь, как ни удивительно, охотно учились ребята из немецких и еврейских семей. Это был скрытый, тихий протест против полонизации, а может быть, и проявление солидарности с украинскими националистами — второй вариант предпочтен современными хроникерами оуновского руха (движения). Хотя не исключено, что юным галичанским немцам и евреям было просто больше некуда идти, кроме как в эту самую “Русскую бурсу”.

Ох как аукнется через несколько лет эта дискриминация представителей украинской нации недальновидным польским политикам! Когда Степан Бандера, придя к руководству Организацией, сделается неуязвимым лидером тщательно спланированных и отрепетированных массовых, брутальных “школьных бунтов”, шумно прокатившихся по всей Галичине. Рассказ об этом впереди.

…Степан, как он сам утверждал, взрослел не по дням, а по часам. Уже в 5-м классе его приняли в подпольный гимназический кружок, хотя большинство его членов составляли учащиеся 7-го или 8-го классов. Старшеклассники сразу распознали в нем надежного малого — шустрого, сообразительного, безотказного, незаменимого, “придумковатого”, когда дело касалось какой-нибудь очередной школьной проказы, — например, подкинуть в класс во время урока самодельную бомбочку-вонючку или нарушить ладный строй гимназистов на торжественном марше по улицам угрюмого Стрыя.

Одним из гимназических однокашников Степана был Олекса (Александр) Гасин. Впоследствии они вместе учились и во Львовском политехе. Со временем Олекса — честолюбивый, амбициозный паренек — довольно быстро выдвинулся в руководство Краевой экзекутивы. Школьная дружба не ржавеет: после раскола ОУН в конце 30-х годов Олекса Гасин принял сторону своего старого товарища Стефки Бандеры.