Евгений Гришковец А.....а повесть

А.....а

Несколько слов об авторе. Пять лет назад мы получили рукопись, которая не была подписана. Рукопись была только озаглавлена: «Реки». В сопроводительной записке автор утверждал, что считает своё произведение повестью. Так тот текст и был опубликован. И вот мы вновь полу чили рукопись без указания имени и  фамилии автора. Текст был доставлен нам в конверте, не по почте, поэтому мы не знаем, откуда именно он был отправлен. Мы не можем быть абсолютно уверены, но многое указывает на то, что автор текста «Реки» и автор полученной нами недавно рукописи  – один и тот же человек. Публикуем присланное нам произведение без изменений и сокращений.

Повесть

 Я никогда не был в  Америке. Мне уже за сорок, я  любознательный и  активно живущий человек, во всяком случае, мне так кажется. Меня не терзают никакие дремучие предрассудки, которые помешали бы мне интересоваться тем, что происходит за пределами моей Родной страны. Я  довольно много путе шествовал и  продолжаю это делать. Но в  Америке, в  смысле в  Соединённых Штатах Америки, я  не был никогда.

Не правда ли, странно, что во всех, а точнее, в большинстве фантастических фильмов и книг, если инопланетяне прилетают на Землю, то они непременно прилетают в  Соединённые Штаты. И  это не объясняется только тем, что в  основном эти фильмы и  книги создаются в  Америке. А  просто представить себе сложно, что инопланетяне прилетят куда-то в другое место. Например, в Китай. Ну что в этом будет интересного?! Инопланетяне прилетели к  инопланетянам. Никакого конфликта, никакого удивления друг от друга. Или как можно вообразить высадку инопланетян в  Чехии, Венгрии, Финляндии или хоть в  Бельгии? Во-первых, с  какой стати? Очень странный выбор! Во-вторых, американцы там тут же окажутся, чтобы всё выяснить. Так что зачем терять инопланетянам время? А  они, коль скоро долетели до нас, уж точно  не дураки. Так что лучше сразу, не теряя времени, в Америку.

В Латинскую Америку им лететь непонятно зачем. Да и вряд ли там кто-то обратит внимание на их появление. В  Африке или в  Австралии им делать нечего, так как у  них сложится слишком одностороннее и однобокое представление о земной жизни. В Индии им будут рады, но боюсь, что не так, как они хотят. В  Японии инопланетянам со своими технологиями будет скучно… К  нам им прилетать либо рано, либо уже сильно поздно. На нас это может произвести слишком непредсказуемое и  неадекватное впечатление, о  последствиях которого лучше не думать. Да к  тому же очень трудно решить, где у  нас высаживаться. Хакасия или Чукотка — это одно, а пригороды Санкт-Петербурга  — это совсем другое. У  нас можно сильно просчитаться и  угодить куда-нибудь между Улан-Удэ и Читой.

Так что только в Соединённые Штаты!

Я никогда там не был, но, будь я  инопланетянином, я  бы высадился только там. Существует гипотеза, что инопланетяне бывали на Земле и  весьма сильно помогли ацтекам и инкам, а также консультировали  египтян. Но тогда ещё не было Соединённых Штатов Америки. Теперь же только туда.

Это я, конечно, слегка игриво высказался, а если чуть серьёзнее, то что же получается? Вот я не был в Соединённых Штатах, но я также не был и  в  Китае, и  в  Японии, я  не был в  Латинской Америке и Австралии, я много где не был. Я хотел бы там побывать, и даже в Китае или Новой Зеландии мне побывать хочется, кажется, сильнее, чем в Соединённых Штатах. Но если я думаю о Китае, то мои представления об этой бесспорно великой стране складываются в  моём сознании в  какую-то удобную и  нетревожную композицию. И  хоть я  знаю и  понимаю, что Китай  — это огромная и  глубочайшая культура, история, нация и  какое-то очень серьёзное будущее для всего человечества, моих скромных представлений о  Китае достаточно, чтобы не думать о  нём ежедневно, не любить и  не гневаться на него. А  желание съездить туда  — это не более чем любопытство. Это простое желание попробовать на вкус, понюхать, потрогать, уви деть что-то от меня совсем далёкое, отдельное от моей жизни и понятного мне с детства способа проживания в этом мире.

Поэтому мне приятно и  легко хотеть съездить в  Китай или в  Индию. Япония у  меня вызывает приблизительно такие же чувства. Я  прекрасно знаю, что в Японии всё не так, как в Китае, а сильно иначе. Но Япония от меня так же далека. Далека не в  смысле расстояний. И  поэтому мои представления о  ней также мне удобны и  ограничены комфортным незнанием подробностей и глубин, а главное — нежеланием углубляться. Мне приятно восхищаться Японией как технологическим чудом в  сочетании с  соблюдением древних традиций. Но больше всего мне нравится всё, что связано с  непостижимостью и  закрытостью японского сознания и  культуры. Все специалисты по Японии говорят об этой непостижимости и  невозможности проникновения в  подлинную японскую жизнь. Мне это нравится! Непонятно — значит, непонятно! И нечего пытаться. Очень хорошо! Удобно! Уважаю!

И  так можно пробежаться по любым большим и  малым странам. О  каких-то у  меня больше знаний,  о  каких-то меньше. С  какими-то связаны целые цветомузыкальные картинки представлений и  фантазий. О каких-то у меня есть самые скудные сведения и нет никаких ни представлений, ни фантазий. Но всего этого достаточно! Эти цветные картинки и звуки, эти фантазии и  представления имеют какую-то замкнутую и  даже округлую форму. И  среди этих моих представлений о  мире жить довольно комфортно. Целые континенты очерчиваются окружностью представлений о них. Вся Латинская Америка — это что-то цветное, шумное, энергичное, пусть совсем небогатое, но какоето весёлое, лёгкое и  при этом вся она, в  целом, какаято однородная. Да, я  знаю, что там много разных стран. В  каких-то говорят по-испански, в  каких-то по-португальски, есть и  другие языки. Но в  целом для меня  — это танго, самба, румба, карнавал, гитары, аккордеоны, белозубые улыбки, безудержная страсть, витиевато написанные книги, дебри, джунгли, Амазонка… Ну и ещё какие-то детали. Однородная такая Латинская Америка и всё. А латиноамериканцы там все вместе. И  хоть я  знаю, что на юге Чили очень холодно и даже водятся пингвины, но в целом, в моём  сознании, Латинская Америка вся однородно жаркая, ну или, в крайнем случае тёплая.

Так же и  вся Скандинавия. Я  знаю, что шведы, финны, норвежцы и  датчане очень разные и  сильно дорожат своими отличиями друг от друга. Но в целом Скандинавия  — это удобно уложенное в  моём сознании что-то холодное, надёжное, качественное, безопасное, с  красивыми суровыми пейзажами, немноголюдная, тихая, мужественная, в  основном светлоглазая и  светловолосая. И  достаточно! И бо льших открытий не сулит. Лежит себе Скандинавия вся вместе кружочком в памяти и представлении о мире, не разделённая границами и этносами.

А  есть страны, про которые мы можем сказать самую малость и  довольны этим. Бельгия  — писающий мальчик и  брюссельская капуста. Польша  — там сильно шепелявый язык. Чехия  — там язык менее шепелявый. Италия — это прекрасно во всех смыслах. Франция — это прекрасно, но по-другому.

Англия… А что Англия? Англия — это… это Англия!!!

Тёмными, тяжёлыми и  жуткими комками лежат в  сознании Саудовская Аравия, Афганистан, Ирак, Северная Корея, Сомали…

А  ещё насыпаны в  представлении о  мире горошинки типа Исландии, Албании, острова Маврикий, королевства Лесото и др.

Какие-то я могу найти на карте, какие-то нет. Про какие-то я  видел телепередачи или читал в  журналах, про какие-то я  ничего не знаю, кроме названия. Но мне этого достаточно. Наверное, это неправильно. Может быть, в  этом проявляется высокомерие жителя большой, сложной и очень запутанной страны? Но достаточно!

А вот про Америку, про Соединённые Штаты, я  знаю, казалось бы, довольно много. Я  читал много книг американских писателей, от самых первых до самых современных, я  видел много документальных фильмов про Америку, смотрел бессчётное количество американских художественных фильмов разных жанров и  качества, у  меня есть знакомые, которые бывали в  Америке. Они мне много рассказывали про Соединённые Штаты. Я  каждый день вижу Америку в  новостях. Я  знаю, как зовут нынешнего президента Соединённых Штатов, как зва ли прошлого и  трёх предыдущих. Я  прекрасно знаю, как выглядит американский флаг, как зву чит американский гимн, и у меня есть американские деньги. И при этом я совершенно уверен, что я ничегошеньки про Америку не знаю. Точнее, все мои знания  — культурные, географические, исторические, экономические и пр. — об Америке не складываются ни в какую понятную композицию. Никакая внятная картина из моих представлений об Америке не вырисовывается. И  я  понимаю, что, прочитай я  вдвое больше книг и посмотри я втрое внимательнее фильмы про Америку, картина и  композиция не станут более ясными и  цельными. А ещё Америка не уложена комфортно и спокойненько в  моём сознании в  хранилище моих представлений о  географическом, и  не только географическом, устройстве мира. Америка тревожит меня, беспокоит, заставляет думать о  себе, заставляет удивляться, гневаться, восхищаться… Она пугает меня, наконец.

Удивительное ощущение. Вот я  сижу у  себя дома, пишу это, за окном знакомая улица, через улицу, чуть правее, светятся окна мага зинчика, где я  покупаю хлеб, молоко, воду и  ещё чтото. Магазин закрыт. Сейчас ночь. Машины проезжают редко. Город, в котором я живу, спит. Где-то сейчас спят мои друзья, знакомые. Мысленно я могу проехать по моему городу. Я помню все основные улицы, я знаю, как город устроен. А где-то в Америке сейчас утро. Я знаю, что Америка существует. Она точно есть! Этот факт не подлежит сомнениям. За Европой, за Британскими островами, за океаном есть страна  — Соединённые Штаты Америки. Она реальна. Но мне трудно представить себе американское утро. Трудно поверить, что то же самое солнце, которое освещало мой дом, пробивалось сквозь стёкла и занавески в моё окно, теперь делает то же самое в  Америке, с  чьим-то домом и  чьим-то окном. Почему меня это удивляет, почему Америка не укладывается у  меня в  голове во что-то целое и хоть сколько-нибудь понятное?

У меня есть… Точнее сказать, у  меня был один хороший приятель. Почему был? Нет-нет, мы не поссорились и  он не умер. Он уехал  в  Америку. Поэтому про него я  могу сказать, что у  меня был хороший приятель. Он уехал в  Америку давно. И я помню, как это случилось.

Мой приятель был абсолютно стопроцентный «ботаник». Такой типичный увалень, в мятых брюках, сутулый, румяный, совершенно белокожий, с  непослушными жидкими и бесцветными волосами. У него всегда были нечищенные ботинки. Конечно же, он носил очки, а  очки сидели на его лице всегда криво. Когда он очки снимал, его лицо становилось совершенно беспомощным, а на носу краснели вмятины от тяжёлых очков. Звали его, разумеется, Боря. Типичный «ботаник» Боря был математиком.

С первого курса университета он подавал большие надежды, а к третьему курсу Боря их вполне подал. Он погрузился в науку, участвовал в серьёзных конференциях, целыми днями просиживал на кафедре, что-то считал, пересчитывал… Я имею слабое представление о том, что могут делать и чем в действительности занимаются математики. По-моему, они считают и  иногда пересчитывают.

Боря был настолько успешным, что несколько раз даже ездил по каким-то научно-студенческим  делам за границу. Побывал он в  Берлине и, кажется, в  Копенгагене. Привёз он оттуда какую-то серьёзную медаль. Ничего толком рассказать нам, своим приятелям, которые ни разу за границей к  тому моменту не были, Боря не смог. Он только мямлил что-то про прекрасные условия, созданные там для таких, как Боря, «ботаников», и  про серьёзное там государственное отношение к математической науке.

Боря окончил университет, стал аспирантом, стал румянее и  пухлее, общительнее и  немного веселее. Помимо сугубо науки, он подрабатывал созданием каких-то программ, настройкой каких-то компьютерных систем, но делал это неохотно и  явно тяготился такой работой. Боря жил с  мамой, мама часто болела. Боря о  ней сильно заботился, страшно её любил и  однажды, когда понадобились деньги на мамино лечение, даже устроился в  бригаду по ремонту квартир. С ремонтом у него не сложилось. Боря во время отделки какого-то туа лета испортил что-то дорогостоящее, и  его уволили, да ещё повесили долг за сломанное.

Я не понимал, почему он не хочет зарабатывать своими математическими знаниями, программами  и  компьютерами. Для меня всё это было одинаковым тёмным лесом  — и  его наука, и  любые прикладные программы. А  он говорил, что ему легче разгружать вагоны, чем халтурить и  заниматься элементарными вещами. Он утверждал, что его мозг бунтует и  отказывается служить, когда он халтурит. В университете ему платили гроши.

Наше общение было редким, но регулярным. Раз в  две недели, по субботам, Боря просил составить ему компанию. Он совершенно не интересовался и  не понимал, чем занимаюсь я и мои друзья-приятели. Он не интересовался, о  чём я  думаю, и  я  боюсь, что он сомневался, умею ли я думать вообще. Он любил компанию нас  — нематематиков  — по субботам, раз в  две недели. В  нашей компании он, оторвавшись от своих цифр, расчётов и пересчётов, что называется, отрывался по полной. Чувствовалось, что это ему физически и во всех других смыслах было необходимо.

Раз в  две недели Боря надевал свою единственную белую рубашку. По его мнению, это было достаточно и даже излишне нарядно. Одевшись нарядно, он тащил нас в любое шумное заведение, где можно было выпить. Боря очень быстро, и  даже торопливо, напи вался пьяным и сразу же, обязательно, шёл танцевать. Танцы Борины были отчаянными, смелыми, бескомпромиссными и  сколь отчаянными, столь же нелепыми. Никто при всём желании не мог бы повторить его танец. Город наш небольшой, и у Бориных танцев появились даже свои фанаты.

В процессе танцев и  между ними Боря всегда пытался знакомиться с  девушками. С  любыми! Со всеми, кто попадал в поле его слабого зрения. Очки на такие мероприятия Боря не надевал. Стеснялся, боялся их потерять или разбить, а может быть, он просто не хотел реально и чётко видеть мир, я не знаю.

Девушки от него шарахались, смеялись над ним между собой, украдкой показывали на него пальцами, или смеялись открыто. Он же норовил всех их угостить и  закружить в  танце. Нам стоило изрядных усилий удерживать его от этого, даже напоминания о больной и нуждающейся в лечении маме не помогали.

А сколько раз мы спасали Борю от побоев! Такой, как он, «ботаник» был просто редким лакомством для кряжистых ребят из предместий. Мы прятали, утаскивали, уводили рвущегося в бой Борю, который ощущал себя по субботам, раз в  две недели, супер героем. Мы объясняли жаждущим бить Борю парням, что наш приятель — гений математики, а значит, полный идиот и  придурок, и  не стоит об него пачкать руки. Услышав такое, ребята иногда хотели бить Борю ещё азартнее. Тогда я  сообщал им, что у  Бори опухоль в  мозгу и  он может умереть в  любую секунду, а обвинят их. Ребят это обычно успокаивало, но не всегда. Тогда били нас.

Раз в  две недели, по субботам, ближе к  утру, Боря напивался до беспамятства, всегда заблёвывал либо туалет заведения, в  котором мы были, либо крыльцо перед заведением. После этого мы его спящего доставляли домой и  передавали в  руки мамы. Вот такой у  меня был приятель. Ему нравилась такая жизнь, и это было отчётливо видно по нему.

Но однажды среди недели днём Боря позвонил мне и  попросил с  ним встретиться. По голосу в  телефоне было слышно, что Боря взволнован, растерян и ему действительно надо поговорить. Мы условились о времени и  месте. Я  пришёл вовремя, но, обычно непунктуальный, Боря уже ждал меня в  университетской кафешке. Я застал Борю сидящим за пустым столиком и  смотрящим на этот столик невидящим и  неморгаю щим взглядом. Он был бледен и  заметно взъерошеннее и помятее, чем обычно. Я поздоровался, а он только бессильно улыбнулся в ответ.