Ада Баскина Скажите «чи-и-из!»: Как живут современные американцы

Предисловие

В первый раз мне выпала возможность поехать в Америку 15 лет назад. Я постаралась к этой поездке подготовиться. Прочитала кое-какие книжки и пару десятков газетных статей, полистала справочники. И, конечно, не пропускала ни одной телепередачи о далекой стране. Мне казалось, я готова к поездке, я не ждала особых неожиданностей, я была уверена, что сумею избежать так называемого культурного шока. Не избежала. Разница в привычках, обычаях, образе мыслей, да и вообще в образе жизни, оказалась так велика, что я то и дело попадала впросак.

В аэропорту имени Дж. Кеннеди, уже на местном терминале (то есть для рейсов внутренних авиалиний), со мной случилась неприятность: я потеряла билет Нью-Йорк – Чикаго. В большом замешательстве я оглянулась вокруг и совсем скисла: тут не было ни одного уголка, напоминавшего привычную картину аэропорта Шереметьево. Широченные коридоры с веселой рекламой. Яркие картины по стенам. Мягкие кресла в нишах для ожидания. Все это не имело ничего общего с привычной обстановкой российского аэропорта и потому только вгоняло в уныние. От растерянности я забыла надеть очки. Правда, ношу я их редко, только когда нужно что-то рассмотреть вдали. Но тут эти две с половиной диоптрии сыграли со мной забавную шутку.

Я увидела впереди стойку обслуживания пассажиров, а за ней девушку в форме. Впрочем, и то и другое довольно расплывчато. Крепко прижимая локтем сумочку с документами, я волокла тяжелую дорожную сумку к стойке обслуживания. Подошла, подняла глаза, чтобы обратиться к девушке, и… так и застыла. Передо мной стояла вовсе не девушка – под носом франтовато закручивались черные усы. Щеки были ярко раскрашены.

Ни сил, ни времени, ни хотя бы одной короткой мыслишки, которую я могла бы обратить на эту странность, у меня не оставалось. Я просто приказала себе не думать. Быстро повернулась и пошла в другую сторону. Туда, где вроде бы стоял парень. Я подволоклась к этой стойке со своей сумочкой под мышкой, тяжелой сумкой и еще более тяжелой заботой о пропавшем билете, протянула документы… И увидела, что это вовсе не парень. Надо лбом свисали рога, а сзади торчал хвост.

Когда я рассказываю эту историю своим американским студентам, в этом месте обычно кто-то уже догадывается и спрашивает:

– Какого числа это было?

– Тридцать первого октября, – отвечаю я. И мы все вместе понимающе хохочем.

Однако даже сейчас, когда в России знают о многих американских праздниках, я не уверена, что дата эта известна каждому читателю. А уж полтора десятка лет назад о Хеллоуине, этом веселом празднике нечисти, я, конечно, не слышала. Ну а если бы и слышала, могла ли я подумать, что в огромном аэропорту имени Дж. Кеннеди серьезные люди будут обслуживать пассажиров, выглядя при этом так несерьезно!

Я работала приглашенным преподавателем в трех университетах и читала отдельные лекции во многих других. Однажды своим студентам в Северо-Западном университете (Чикаго) я дала задание: ответить письменно на вопрос «Как бы вы себя вели, если бы родились и жили в России?» Мне хотелось понять, как они восприняли те знания, которые я им давала по программе курса «Америка и Россия: разница двух культур. Традиции, нравы, обычаи». Одна девушка написала сочинение «Если бы я была русской хозяйкой». Я попросила ее зачитать свое сочинение вслух. Она начала так:

– Если бы я была настоящей русской хозяйкой, я бы подавала к ужину суп каждый день.

– А что бы ты для этого делала? – спросила я.

– Я бы пошла в хороший супермаркет, купила бы там can (жестяную банку) с супом-пюре. Дома разогрела бы его в микроволновой печке. Разлила бы по боллам (фарфоровые мисочки наподобие пиал) и подала бы его с крекером.

В Москве я рассказала эту забавную историю своим студентам в МГУ, где я читаю аналогичный курс. Они веселились от души. А тогда, в Чикаго, мне пришлось объяснять моей старательной студентке, что она поняла правильно лишь одно: хозяйки в России подают суп действительно каждый день. Но не к ужину, а к обеду. И не из жестяной банки, а из кастрюли, в которой его варят раз в день – ну, может, в два. И не суп-пюре, а жидкий суп. И разливают его не в боллы, а в глубокие тарелки. И подают к нему не крекер, а хлеб. А крекер едят на десерт – с чаем и кофе.

Этот случай заставил меня задуматься: как же часто мы, изучая чужую культуру (образ жизни и ментальность), рисуем в своем воображении картины, очень далекие от реальности. Казалось бы, и слова известные, и понятия, которые за ними стоят. Но… разный опыт. Все услышанное или прочитанное ложится на то, что нам хорошо знакомо с детства. На то, что было принято у нас в доме, в школе, в общении с соседями и друзьями. Но вся эта жизнь отличается от жизни в другой стране.

И тогда я решилась на очень рискованный шаг – написать эту книгу. Об Америке ведь сказано так много, особенно за два последних десятилетия: статьи, книги, теле-и радиопередачи. Такой поток самых разных специалистов хлынул в эту страну. И командировочных, и эмигрантов. И все-таки я отважилась.

Мне довелось побывать в 17 штатах, 47 городах и студенческих городках. Довольно часто я останавливалась не в гостиницах, а в так называемых host homes, куда американцы гостеприимно приглашют пожить иностранцев. Личные наблюдения я существенно обогатила беседами и интервью с моими американскими друзьями. Перечислю их имена и должности, которые они тогда занимали: Чарлз Гринлив, вице-президент Мичиганского госуниверситета; Ирвин Уайл, профессор Северо-Западного университета (Чикаго); Мерилин Флинн, декан Колледжа социальных наук Университета Южной Калифорнии; Харос Шелдон, бизнесмен; Арлин Дэниелс, социолог; Арлин Эскинсон, социолог; Мел Залмен, журналист; Бриджит Мак-Дана, директор Театра музыкальной комедии; Чарлз Каролек, летчик, и Розалинда Каролек, его жена; Гвендолен Хенри, мэр города Уитон (штат Иллинойс); Чет Хенри, бизнесмен; Микки Липсон, бизнесвумен; Шерон Волчик, профессор Университета имени Джорджа Вашингтона; Ада Финифтер, главный редактор журнала «Вопросы социологии»; Ричард Шауермен, учитель средней школы; Айвон Фасс, социолог, и Джойс Фасс, его жена; Стюарт Майкл, бизнесмен; Карла Майкл, учительница музыки; Алекс Танн, декан факультета журналистики Вашингтонского госуниверситета; Джойс Лейденсен, директор Программы женских исследований Мичиганского госуниверситета; Кэролл Адамс, профессор Университета Центральной Флориды; Барбара Уэйтс, профессор Международного университета Флориды; Марк Кэй, адвокат; Джулия Мостов, директор Гуманитарного центра университета Пенсильвании.

Кроме того, у меня были два консультанта, которые даже и не подозревали об этом. Свои впечатления, особенно те, что казались мне сомнительными, я проверяла по книгам видных американских культурологов – Макса Лернера «Развитие цивилизации в Америке» и Йела Ричмонда «От „нет“ до „да“, или Как правильно понимать русских». Я очень благодарна им за ориентиры, которые помогли мне понять некоторые стороны современной жизни Америки.

Они и мы

Два таможенника

В аэропорту имени Дж. Кеннеди я жадно разглядывала пассажиров-американцев. (Ведь я летела в самолете 12 часов, пересекла несколько стран и целый океан!) Но чем больше вглядывалась, тем больше ощущала смутное недовольство. Разочарование, что ли? Да они, кажется, не так уж сильно отличаются от нас.

Вот, например, сидит таможенник. Невысокий, плотный, с пшеничной шевелюрой. Ну чем не кузен такого же крепыша с блондинистым чубом, который проверял мой багаж в Шереметьево? Я напряглась в ожидании неприятной процедуры. Собственно, сама процедура возражений не вызывала: тот, в Москве, задавал необходимые вопросы, я честно отвечала. Неприятным был тон – холодный, подозрительный, на границе безразличия и неприязни.

– Простите, мэм, вы о чем-то задумались? – услышала я голос его американского коллеги.

На меня смотрели такие же светлые глаза, но – улыбчивые. Он улыбался все время, пока выполнял те же обязанности, что и его московский «кузен». Но одновременно, ни на минуту не прерывая работы, вел со мной веселый диалог.

– Вы впервые в Америке? Очень хорошо. Надеюсь, вам понравится. А куда вы теперь? В Чикаго? Тогда вам нужен местный терминал, сейчас я попрошу кого-нибудь помочь, – он нажал на кнопку. – Вам повезло: в Чикаго сейчас отличная погода, я вчера только говорил по телефону с другом. Впрочем, про Чикаго говорят, что если вам не нравится погода, подождите немного. Она действительно часто меняется. Счастливого вам пути, мэм!

Я стояла за стойкой в ожидании помощника и пыталась понять, откуда это неожиданное расположение. Потому что я впервые в Америке? Потому что я из России? (Шел 1991-й, год острейшего интереса к перестройке, к Горбачеву.) Между тем мое место у стойки заняли новые пассажиры. Пара американцев-новобрачных только что вернулась из свадебного путешествия по Европе. Таможенник работал так же быстро. И лицо его сияло той же улыбкой.

– А в Париже вы были? О, это моя мечта. Нам с женой так хотелось туда поехать, но пока не удалось. Что вы успели посмотреть? Ах, как интересно! А теперь в Лос-Анджелес, домой? Нет? Вы туда тоже впервые? Я, правда, не знаю, какая там сегодня погода, но это неважно. Там практически круглый год светит солнце. Приятно вам завершить ваш медовый месяц!

И я поняла, что это не личное отношение, а деловой стиль общения. Кроме общего доброжелательства он предполагает и как бы некоторую долю личного участия.

Улыбка

Этот стиль – приветливый стиль дружелюбия – я потом наблюдала чуть ли не на каждом шагу. У работников сервиса и торговли, у коллег по работе, у малознакомых людей и вообще у незнакомых пешеходов на улице. Американская улыбка меня покоряла, создавала радостную атмосферу, поднимала настроение. Своим восхищением я поделилась с коллегой из Франции, преподавателем социологии Андре Мишель.

– Как это все-таки приятно, если тебе улыбаются, правда?

Она помолчала, потом спросила:

– А что значит, «тебе всегда улыбаются»?

– Это значит, что тебе рады, – недоуменно ответила я.

– А так бывает, что тебе все и всегда рады? – прищурилась она. Я ее поняла.

– Ты хочешь сказать, что это не всегда искренне? Пусть так, но это все равно приятней, чем хмурые лица или грубость.

– Зачем ты берешь крайности? И то и другое плохо – и лицемерная приветливость, и искреннее хамство.

– А что хорошо?

– Адекватность, – коротко ответила француженка. – Я предпочитаю знать точно, как человек ко мне относится. Если с симпатией – я буду рада. Тогда пусть улыбается. Или целуется, знаешь, как это у них принято, – едва касаясь губами. Но если особой симпатии я не вызываю, а тем более если не нравлюсь – я же живой человек, кого-то люблю, кого-то нет, и ко мне так же по-разному относятся, – тогда я предпочитаю об этом знать. А не наблюдать в этом случае ту же распрекрасную улыбку.

– И что, все французы такие максималисты? – съехидничала я.

– Ладно-ладно, встретимся через полгода – поговорим, – пообещала она.

Значительно раньше, чем обещала Андре, я убедилась, что в чем-то коллега была права. Как часто эта покоряющая американская улыбка вводила меня в заблуждение! Как скоро я поняла, что она по большей части не означает ничего. Но очень легко при этом сбивает с толку. И когда узнаешь, что сослуживица, расточавшая тебе лучезарное дружелюбие, только что донесла на тебя начальству, испытываешь шок. Ну пусть донесла, если сочла нужным, но улыбаться-то было зачем? Да, я узнала цену американской улыбки, я перестала ей доверять. Я усвоила, что улыбчивость – это всего лишь политес, вежливость. Мне стало легче: теперь я лучше понимала истинное отношение ко мне людей. И все-таки… все-таки я продолжаю ценить эту форму американцев – улыбчивую и приветливую. Просто не надо воспринимать улыбку как выражение их чувств. Но как манера поведения – в транспорте, магазине, на улице – она очень приятна.

Хотя, конечно, с друзьями, коллегами, знакомыми я предпочла бы бóльшую «адекватность». И чтобы они мне улыбались с выражением сердечной симпатии только тогда, когда они ее, эту симпатию, действительно испытывают.

Юмор

На научной конференции в колледже Трайтон, штат Иллинойс, во время серьезнейшего обсуждения одной сугубо научной проблемы молодой преподаватель вышел на сцену с электробритвой в руке. Включив ее, он, не торопясь, побрил одну щеку и сказал: «Посмотрите на меня слева, вы видите: я чисто выбрит. Теперь посмотрите справа: я не брит. Так и эта проблема. Все зависит от того, как вы на нее смотрите».

Однако американский юмор довольно сильно отличается от русского и вообще от европейского. Это можно заметить даже по тем программам, которые покупают у американцев российские телеканалы. В подавляющем большинстве шутки ведущих не вызывают улыбок у наших зрителей, кроме, может быть, детей. Они кажутся нам примитивными и грубыми. С большим удивлением, например, увидела я шоу «Чудаки», которое и в Америке-то уже сошло с телеэкранов. Человека сбрасывают в канализационный сток, его рвет прямо в камеру; рвотные массы показывают крупным планом… Можно, конечно, решить, что это рассчитано на определенную аудиторию, которой такой физиологический (вернее сказать, фекальный) юмор нравится. Но я много раз убеждалась, как сильно отличаются вкусы русских и американцев, даже людей одного социального уровня.

Вот выдержка из статьи в студенческой многотиражке. Она сделана в форме юмористического диалога неких абстрактных Его и Ее. Неважно, о чем статья. Важнее ее лексика.

Она: «Я просто опúсалась, когда услышала то, что ты утверждаешь».

Он: «А я три раза пукнул на эти твои слова».

В кафетерии, в библиотеке, в университетских коридорах я видела, как читали статью студенты: улыбались, посмеивались. Никого она не коробила.

А вот поздравление с днем рождения, которое я сняла со стены профессорской. Написано оно к сорокалетию преподавательницы Синди Строубер. Состоит из двух плакатиков – на каждом по портрету Синди, отретушированному под… Смерть. Кости вместо рук, проваленные нос, рот и глаза. На одном написано: «С днем рождения, Синди. Не забывай, что я жду тебя за углом». На другом: «Торопитесь поздравить Синди, пока я не добралась до нее».

Сама Синди, моложавая, спортивная, стриженная почти наголо, была явно довольна. Я спросила:

– Вам не кажется немного обидным такое поздравление?

Она ответила:

– Нет, ведь это же очень остроумно.

Теперь возьмем социальный уровень пониже. На задах одного супермаркета двое продавцов обменивались приветствиями:

– Здорово, как живешь?

– Спасибо, хожу в туалет регулярно. (В том смысле, что желудок работает хорошо.)

Конечно, и у наших ребят этого круга не самые изысканные шутки. Одну из них, довольно распространенную, кстати, я услышала от молодых продавцов в нашем мясном магазине:

– Как живешь?

– Спасибо, регулярно.

Тоже, конечно, грубовато. Но все-таки на тему сексуальную, пикантную, а не фекальную.

Ну а что касается любимой шутки – бросаться тортами, норовя попасть прямо в лицо, об этой американской традиции наши зрители знают уже по многим фильмам. Я видела, как смеялись над этими эпизодами вполне солидные американцы. Их это не коробило.

Разумеется, я не забыла о Марке Твене, об О’Генри, о Курте Воннегуте. Разумеется, и сегодня у Леннона, Леттермана, О’Коннора, известных ведущих юмористических телешоу, есть примеры хорошего юмора, одинаково смешного и для русского, и для американца. Великолепны острые шутки телевизионных звезд, сатириков Рассела Байкера, Арта Бахвенда, Майка Ройко. Но я хотела обратить внимание именно на отличия, которые проявляются на уровне массового общения. И отнюдь не для того, чтобы им удивляться или ими возмущаться. Чужую культуру надо принимать такой, какая она есть. Но «принимать» отнюдь не означает «перенимать». Я с грустью наблюдаю, как молодежь заимствует у американцев далеко не самое лучшее. В том числе и глуповатые, грубоватые шутки.

Чему, к сожалению, усиленно способствует телевидение. Скажем, сериал о двух подростках-идиотах Бивисе и Баттхеде почему-то демонстрируется у нас бесконечно – то на одном канале, то на другом, то на третьем. И зритель-подросток, у которого только формируются вкусы, в том числе и к смешному, воспитывается именно на таких образцах дебильного юмора.

Оптимизм

Американцы привыкли смотреть на жизнь with positive, то есть положительно. Эта такая широко распространенная идеология, или, как здесь говорят, концепция. Я бы назвала ее философией оптимизма. Сформулировать эту психологическую установку можно так: все хорошо, а должно быть еще лучше. Это правильно. А то, что не хорошо, так это исключение, это неправильно и подлежит немедленному исправлению.

У моей подруги Бриджит Мак-Дана, директора Театра музыкальной комедии в Чикаго, случилась беда: муж ушел к другой. Для Бриджит наступили черные дни. Она страдала безмерно, хотя и старалась всячески это скрывать. Однажды, утешая ее, я сказала:

– Это обязательно пройдет. Настанут лучшие времена. Ты же знаешь, жизнь – она в полоску…

– Как это? – она ненадолго вынырнула из своей тоски.

Я немного растерялась. Фраза эта настолько банальна…

– Ну, знаешь, такие полоски, как у зебры, – светлая, потом темная, потом опять светлая. Так и жизнь. Если в ней был период света и покоя, то его сменит период неприятностей и печали. Но зато потом – опять свет. И то и другое естественно.

Она помолчала, потом спросила:

– Это у русских такая концепция жизни?